— О, эти женщины! Извините, Марина, я продолжу урок. Чаще всего применяют различные смеси, выделяющие большое количество тепла, главным образом так называемый люнкерит. Жидкий металл заполняет образующуюся усадочную раковину, и потери становятся меньше. Вот я и предложил такую смесь, которая будет сохранять сталь в жидком виде очень долго и даст почти уничтожение усадочной раковины. А теперь целуй меня скорее за послушание и дай конфетку на заедку!

Вера засмеялась, но от поцелуя уклонилась.

— Сладкоежка! Вот, Марина, только такими путями мне и приходится подбирать крохи мудрости у своего мужа.

Марина улыбнулась и, наконец, решительно заявила, что ей пора идти.

— Приходи почаще, пока здесь, — провожая, сказала Вера. — Да как же это я совсем забыла? — вдруг спохватилась она. — Ведь у нас в субботу вечер! В честь Аленушки. Если ты не придешь, то…

Но Марина сказала, что придет обязательно, и простилась.

В сумерках наступившего вечера она медленно шла к гостинице, но думала вовсе не о том, что может сказать Виноградов, а о том, что сказала Вера. Какая же большая ошибка сделана! Нужно было или не уезжать с «Волгостали», или уж не приезжать сюда совсем. А желание увидеть Олеся ничуть не уменьшилось. И ночью она долго лежала без сна, перебирая в памяти свою, еще короткую и не богатую событиями жизнь.

…В семье Марину звали «праздничком», потому что крошкой она встречала каждый солнечный день вопросом: «Мама, сегодня праздничек?» Она была младшей, и ее любили все — то ли за веселость, то ли за привязчивое сердце, а может быть, и за то, что была так не похожа на остальных. Капелька южной крови, затесавшаяся в родословную Костровых, полнее всего воплотилась в Марине, и в простой среднерусской семье родилось дитя смуглое и чернокудрое, как две капли воды похожее на какую-то прабабку, с тонким росчерком бровей, со способностью воспринимать жизнь, как праздник.

Росла она сущей разбойницей и причиняла матери хлопот больше, чем сыновья. Из шестого класса чуть не убежала в партизаны, а потом целый месяц не разговаривала с «предательницей»-сестрой.

Проказы и увлечения не мешали Марине блестяще учиться. С возрастом определились и склонности — физика, техника. В семнадцать лет детская техническая станция заменяла ей увлечения, более свойственные девушкам ее возраста. Окончив школу с золотой медалью, Марина поступила в металлургический институт. Но и там продолжалось то же: опыты, исследования… Мать сердилась: «Жизнь между пальцев пропустишь». Марина соглашалась с нею, начинала посещать театры, танцы, концерты — до нового увлечения каким-нибудь исследованием.

Так уже и решено было, что по окончании института быть Марине научным работником. Все вело к этому. Но побывав на заводе «Волгосталь», Марина вдруг наотрез отказалась поступать в аспирантуру и заявила о желании стать цеховым инженером. Всем окружающим было видно, что она переживает страшный душевный разлад. Скрывать свои настроения Марина никогда не умела. Немало сил и убеждений потратил профессор, руководивший ее научной работой, чтобы уговорить ее не изменять своему призванию. Долго тревожились родители, не понимая, что за упрямство обуяло ее.

А Марина думала об Олесе Терновом. С ним она познакомилась во время практики на «Волгостали». Леонид и Олесь дружили с Верой, встречались чуть не каждый день. Марина привязалась не к веселому, остроумному Леониду, а к Олесю. Глубокая, сильная натура Олеся неудержимо привлекала ее. Но, к сожалению, два месяца пролетели слишком быстро. Марина уехала, так и не обретя уверенности в своей любви. Разве может идти в счет один-единственный поцелуй?! И письма потом ничего не сказали — сухие, сдержанные письма. А видно, вопреки всему, где-то в глубине души теплился огонек надежды. Иначе отчего же так остро чувство огорчения?

Худенькая девичья фигурка, облаченная в поношенное ситцевое платье, сгибалась под тяжестью полных ведер. Люба Калмыкова поливала огород. Водопроводный кран был открыт, ведра наполнялись быстро, и Люба почти бегом таскала их на грядки, не обращая внимания на то, что вода плещет на подол и босые ноги. Она спешила. Только после того как будет полит весь огород и плодовые деревья, можно было рассчитывать, что ее отпустят погулять. А солнце спускалось все ниже, тени становились все длиннее, а руки и спина болели все сильнее. Люба чуть не со слезами поглядывала на небо: хоть бы вечер не наступал так быстро! Ей хотелось посмотреть новый фильм, а похоже было, что и на этот раз никуда она не попадет. И Виктору надоест, что он вечно опаздывает из-за нее, пригласит кого-нибудь из знакомых девчат и прости-прощай любовь! Люба тихонько всхлипывала и еще проворнее двигалась между гряд.

Из-за забора ее окликнул знакомый голос. Люба вздрогнула и обернулась. Через колючую проволоку на нее глядел Виктор Крылов.

— Здорово, Любаша! Твой крокодил дома?

Под «крокодилом» разумелся Георгий Калмыков, дядя Любы.

— Дома. Шел бы ты, Витенька, а то ругаться он будет, — несмело сказала девушка. Ей и приятно было видеть Виктора и страшно, что дядя может оскорбить его.

— Брань на вороту не виснет, — беспечно сказал Виктор. — Найдется тут у вас проход в проволочных заграждениях?