Не слушая протестов Любы, он палкой расширил лазейку и пробрался в огород. Девушка с восхищением смотрела на него.

— Какой ты красивый сегодня, Витя, нарядный!

В самом деле, в светлых брюках с острой складкой, в розовой шелковой рубашке с короткими рукавами Виктор был неотразим. Люба поглядела на свои босые ноги, вздохнула и добавила:

— Только ты уж не мешай мне, Витя. Огород полить еще надо. В кино я, наверно, не поспею, иди с кем-нибудь другим.

Виктор пропустил мимо ушей сказанные дрожащим голосом слова и, прищурив глаза, окинул взглядом приусадебный участок. В глубине за деревьями виднелась задняя стена дома и хозяйственные строения. Вдоль забора с одной стороны были посажены кусты малины, винограда, крыжовника. Пышно зеленели грядки с клубникой. Потом шли аккуратно окопанные фруктовые деревья со стволами, побеленными известкой, все остальное пространство занимал огород.

— А богато твой дядька живет, — заметил Виктор, передвинув на затылок расшитую бархатную тюбетейку. — Куда ему столько? Небось и запасов же на зиму делает!

— А мы с базара вообще ничего не покупаем. Все свое, — отозвалась Люба, сосредоточенно кусавшая травинку.

— Да уж вижу, что все свое. И дом свой, и сад-огород свой, и батрачка своя.

— Это я сама, меня никто не заставляет, — поспешно отозвалась Люба. — Я ж ему так должна. Когда мама умерла, он меня к себе взял, кормит, одевает. В городе теперь живу.

— А что ты видишь здесь, в городе-то? За кабаном дядькиным ходишь?

Люба вскинула на него беспомощный взгляд, потом молча вернулась к крану. Сильная струя воды со звоном ударилась о дно ведра.

Виктор несколько минут наблюдал за ее напряженно изогнувшимся станом, и лицо его все более мрачнело. Пропустив сквозь зубы ругательство по адресу Калмыкова, он вдруг решительно скинул модные туфли и шелковые носки, засучил выше колен наглаженные брюки и решительно перехватил у Любы ведро:

— Давай сюда!

— Витя! — ахнула она. — Ты ж испачкаешься! Ты ж все помнешь! Да если тебя здесь дядя Гоша увидит, знаешь, что будет?

— А то ему не все равно, кто на него батрачить будет? — грубовато возразил Виктор и опрокинул ведро в борозду.

Люба и смеялась, и упрашивала, и чуть не плакала, но его энергия, подогреваемая злостью, не знала удержу. Люба принесла еще ведро, и теперь они вдвоем с Виктором летали к крану и обратно, успевая подставить следующее ведро, как только наполнится предыдущее. В грядки, в борозды, в лунки под деревьями лились все новые потоки. Это походило на увлекательную игру, и Люба развеселилась, разрумянилась, звонко смеялась, поблескивая влажными зубками. Платок, покрывавший русую голову, сбился, открывая чистый лоб, светло-карие глаза были полны живой радости. Что из того, что вечер наступает, что на киноплощадке скоро зажгутся призывные фонари, что в саду оркестр играет… Не было сейчас места лучше, чем огород дяди Георгия. И никогда он не казался таким маленьким. Она растерянно сказала «уже», когда лить было совершенно некуда.

— Уже, — передразнил Виктор и пятерней зачесал волосы под тюбетейку. — Тут небось не меньше гектара будет. Хоть бы шланг купил для поливки.

— Шлангом нельзя. Запрещают, — тихо сказала Люба. Оживление, так красившее ее лицо, уже потухло. Она понимала, что Виктор сейчас уйдет.

Виктор поднял носки и туфли, потом взглянул на Любу.

— Ты что же стоишь, Любаша? Иди отпрашивайся у своего удава. В кино-то хочешь?

— Витенька, да мы опоздаем, — воскликнула Люба.

— Фу ты, вот не понимаю! Опоздаем или нет, еще неизвестно, а тянуть будешь — подавно никуда не попадем. Иди, я на улице подожду.

Но не так-то просто было отпроситься у Калмыкова. Он сначала пошел и проверил, все ли сделано как следует, ходил по огороду, щупал под деревьями землю — глубоко ли полито, нудно выговаривал Любе за все мелкие ее домашние промахи, а она, повесив голову, ходила за ним следом. Дрожа от злости и возмущения, Виктор наблюдал с улицы, но вмешиваться не смел — жалел Любу.

Наконец, Калмыкову надоело куражиться. Милостиво отпущенная Люба мигом переоделась и выбежала к Виктору.

— И что ты не уйдешь от него? — сердито спросил он, когда оба быстро зашагали к трамвайной остановке.

Люба опасливо оглянулась, словно их могли услышать. Но нарядный дом-пятистенок с решетчатым застекленным крыльцом был далеко.

— Куда ж мне уходить? Специальности нет, образования тоже. Всего восемь классов, да и те когда еще кончила.

— Подумаешь, образование. Я вон семь не окончил, да не пропадаю.

— Ты мужчина, Витенька. Умный. А мне бы хотелось подучиться еще, хоть в техникум…

В голосе девушки явно прозвучала тоска. Светло-карие глаза ее с пушистыми ресницами были печальны. И Виктор попытался утешить ее по-своему.

— Ну, ничего, выйдешь замуж — будешь делать, что захочешь.

Люба густо покраснела.

— Не пойду я замуж, — отрезала она.

— Вон ты какая! А почему? — поддразнил Виктор.

— Потому что все равно без образования да специальности на мужниной шее сидеть буду. У него огород поливать и всякую грязную работу делать.

Виктор посмотрел на Любу. Оказывается, тоже характер есть.

— А тебе чистенькой работы хочется? Табельщицей или к начальнику в секретарши, бумажки переписывать?