Все те звонки, на которые он не отвечал, придя из школы, которые, он думал, были от той женщины или репортера — все или хотя бы часть из них могла быть от Доун.

— Мне жаль, — сказал он.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза. Между ними был лишь кассовый аппарат. Их укутывало облако парфюмерного аромата, насколько оно было тяжелым и плотным, для него это значения не имело. Где-то на другом конце магазина кашлянула женщина. Полагается, это был способ привлечь к себе внимание. Доун, извиняясь, нахмурила брови и тут же начала ей заниматься.

Спустя какое-то время он продолжал стоять около кассового аппарата, чувствуя себя, будто рыба не в своей воде. Рядом была витрина парфюмерного отдела. Он чувствовал взгляды покупателей, проходящих мимо него, в которых было не то подозрение, не то сочувствие. Вдруг он осознал, что не заметил, как его руки поднялись и повисли в воздухе. Он не осмелился оглянуться на того, кто сверлил его глазами. Не понимая, что он делает, он снял с полки бутылочку одеколона и нажал на головку. Струйка аромата сирени пахнула ему в лицо, защекотав в носу и в глазах. Его щекам стало прохладно. Он зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел каре-синие глаза Доун, в которых не скрывалась улыбка. Он осознал всю нелепость ситуации.

Перед тем, как в магазин вошел следующий покупатель, она назвала ему свою фамилию: Челмсфорд. Она взяла пустую этикетку для ценника и написала номер телефона.

— Позвони, — сказала она.

Он вышел из магазина в облаке аромата духов, который он так и не смог определить, но от которого он почувствовал легкую тошноту. Он остановился в стороне от магазина, собравшись пересечь улицу, чтобы сесть на автобус. Он не знал, как можно было назвать то, что он почувствовал. В его кошельке лежал номер ее телефона. Этим вечером он мог ей позвонить.

Ему почему-то не показалось, что он до умопомрачения счастлив, ему это больше напомнило некое душевное опустошение.

Он посмотрел на часы. На них было почти половина четвертого. Он разочарованно подумал о том, что, когда он приедет домой, то Лулу уже не дождется, когда он снимет с телефона трубку.

Этим вечером Доун Челмсфорд он так и не позвонил.

На дом было задано много уроков.

Мало того, телефон стоял на тумбочке около кресла, в котором сидел отец и смотрел телевизор.

Он собирался позвонить ей на следующий день, когда он придет из школы и снова будет один дома.

Но и на следующий день он ей также не позвонил.

— Хочешь узнать, как я выгляжу? — спросила Лулу.

— Да, — ответил он, вдруг почувствовав, как у него в висках застучало, и как в груди забилось сердце.

— Знай, у тебя будет такая возможность, — сказала она. Ее голос стал напряженней, чем был раньше.

— Какая возможность?

— Ладно, возможно, я тебе и не понравлюсь. Я могу оказаться рослой блондинкой, когда ты, возможно, и не любишь рослых блондинок. Или, например, маленькой, толстой брюнеткой, а тебе такие тоже не нравятся.

Глубоко вздохнув, он сказал:

— Думаю, ты мне понравишься, будь ты блондинка или брюнетка…

— Предположим, как, по-твоему, я могу выглядеть?

Это уже другая игра, но со вкусом.

— Как ты думаешь, какие у меня волосы?

— Черные, — сказал он. — Длинные черные волосы.

— Правильно. Вот, видишь? Я думаю, Дэнни, что мы многое значим друг для друга. А дальше: как ты думаешь, я высокая или низкая, или, примерно, такая как ты? Когда ты танцуешь с девушкой и обнимаешь ее, то тебе нравится, когда она выше тебя, ниже или твоего роста?

Он танцевал с девочкой лишь раз. Это была Хлоя. Она была намного его ниже, и его рукам было легко и приятно ее обнимать. В его руках больше никого не бывало.

— Думаю, что немного ниже меня.

— Замечательно. Это — я, и я всего лишь немного ниже тебя.

— Подожди, — сказал он. — А как ты думаешь: я высокий или низкий? Хотя бы раз ты меня видела? — возможно, он раньше и не задумывался о том, как она выглядит.

— Конечно же, я тебя видела. Когда и как, возможно, тебе бы это не понравилось, но мне нравится, как ты меня описываешь, Дэнни.

Он снова был возбужден ее голосом, ее словами, ее телом, которое он себе представил снова. Он был рад, что он был один дома, и ни она и никто другой не мог наблюдать все его смущение.