– - Садись сам-то, небось не надорвется твоя животина-то!

– - И то сесть, -- сказал, задыхаясь, старик.
– - Тпру, ремкая! Разошлась -- и не остановишь...

Старик натянул вожжи -- лошадь встала. Он с трудом вскарабкался в телегу, оправился, натянул вожжи и, облегченно вздохнув, крикнул:

– - Но, с богом! На этой стороне посуше.

Действительно, другая сторона линии была гористее, и там земля совсем пересохла; на полосах, упиравшихся концами в березовую рощицу, между щетинистым жнивом, немного потемневшим под снегом, кое-где пробивались зеленые иголочки молодой травы. В воздухе, наполненном ярким солнечным светом, пахло земляными испарениями; из леса несло перепревшим листом, а где-то в вышине заливались недавно прилетевшие жаворонки. Седоку, должно быть, чувствовалось очень хорошо. Он глядел с явным удовольствием на все, что ему попадалось на пути, и на его губах играла благодушная улыбка. Необычайное добродушие сквозило у него, когда он переводил взгляд на своего извозчика: ему неудержимо хотелось говорить с ним.

– - А ведь теперь лучше на свете жить, чем в старину, дедушка?

Но на старика, видимо, уже не производила волшебного, бодрящего действия возрождающаяся весна. Он сидел согнувшись и, машинально помахивая кнутом, уставился в спину лошади, думая какую-то невеселую думу. Может быть, он думал о нужде, которая теперь, в начале весны, по беспутице, выгнала его промышлять извозом; может быть, о том, как ему, старому и обессилевшему, будет ходить за сохой, вязнуть старческими ногами в рыхлой земле, под тяжестью увесистой севалки. Он совсем безучастно отнесся к вопросу седока и, не поворачивая к нему головы, медленно, как бы нехотя, проговорил совсем неопределенную фразу:

– - Как кому! Кому и в старину было хорошо, а иному и теперь плохо.

– - Я не про кого-нибудь говорю, а так вот, порядки теперь лучше.

Старик нахмурил седые редкие брови, отчего взгляд его сделался недружелюбным, и по-прежнему холодно проговорил:

– - Што ж порядки, -- порядки все единственно.

– - Ну, как же все единственно? Вот, вишь, теперь машина, а тогда ее не было... Тогда все на лошадях да на хребте; опять барщина была.

– - Мало што, и тогда люди жили!

– - Жить-то жили, да как? Жизнь жизни рознь, а другую хоть брось.

Старик дышал уже много легче, и лицо его начало несколько оживляться, и голос звучал тверже.

– - Нашему брату завсегда не сладко, што тогда, што теперь, -- уж не безучастно, а начиная чувствовать, что он говорит, промолвил старик.
– - Не от порядка лучше живется-то, а от судьбы... Судьба-то, говорят, и попа стригет.

– - При хороших порядках и с судьбой легче справиться, -- с уверенностью произнес седок, сбрасывая в сторону окурок и сплевывая сквозь зубы.
– - Вон, нонешнее время из нашего брата всем ровня делается. А прежде этого не было. Прежде мужику одна доля была: копались все в земле, как жуки в навозе; путем и света-то не видали.

Старик, должно быть, держался других взглядов на старину, или, может быть, под влиянием усталости его охватил дух противоречия, только глаза его сверкнули, и в голосе зазвучали неприятные нотки.

– - И света не видали, а народ-то лучше был, -- уже совсем окрепшим голосом произнес он.
– - Возьми ты, примерно, тогдашнего человека и сравни его с теперешним... Порядки стали хороши, а народ-то хуже.

– - Чем же хуже?
– - и свою очередь принимая серьезный вид, спросил седок.

– - А тем, што избаловался ни на што не похоже: все бы ему чаи да сахары, да спать до утренней поры, а в старину этого не любили.

– - Так что же, по крайности, это для себя. Что сработает, то и получит, а тогда -- ты работаешь, а твоими трудами другой пользуется.

– - И теперь пользуются...
– - угрюмо проговорил старик и опять, дернув вожжами, взмахнул кнутом, чтобы подогнать лошадь. Лошадь трухнула несколько шагов, спускаясь под гору; дорога повернула рощицей; там стояла жидкая, как блинный раствор, грязь; лошадь опять пошла шагом.

– - Пользуются, да не так!
– - сказал седок.

– - Ну, так больше!.. Тогда, над, тобой один господин был, ты его только и знал, а теперь их как собак развелось.

– - Где же это?
– - не сдержав насмешливой улыбки, проговорил седок.

– - Да на всяком шагу... Земский -- барин, дохтур -- барин, учитель -- барин... Все над тобой набольшие, а случись какая беда -- подойти не к кому... Жалованье им подай, а как по-ихнему не сделал -- сейчас: "Мужик дурак". Мужик дурак, а на его шее все едут!

– - Ну что ж, что едут, -- они нам пользу приносят, -- стараясь быть мягче, вразумительно произнес седок.

– - Кто это думает, что пользу-то! А если бы они меня об этом спросили?..

– - Что ж тебя тут спрашивать, когда ты в этом ничего не понимаешь, -- усиливаясь сдерживать охватывающее его раздражение, опять сказал седок.
– - По-моему, в этом деле -- мужик, что лошадь: сеет хозяин овес, а она думает: "Экий хозяин глупый, что бы он мне его отдал, я бы сыта была, а то кидает в землю..." Так же и наш брат: он рассуждает только о том, что ему на зубы класть, а не поймет, что не в одном этом сласть.