– - Найдем!
– - уверенно сказал Михайла.
– - Лушка! Поди зови Федосью, ступай!..

– - Сейчас, -- сказала Лушка и, поднявшись из-за стола, вышла в другую залу.

Столы больше и больше пестрели: между поддевками и пиджаками появлялись и разноцветные платья. Жара в трактире увеличивалась. За столами уж не выговаривали, а выкрикивали слова. У всех были раскрасневшиеся лица, помутившиеся глаза. То здесь, то там затягивалась песня. Юркий, сутуловатый, белобрысый буфетчик выскакивал из-за стойки и просил не петь. Он говорил ласково, вежливо и доказывал, что это не его воля, а начальство велит.

XI

Когда Захар пришел домой, на дворе было темно и тихо. У хозяев вверху и внизу горели лампадки. В спальне красильщиков тоже виднелся огонь. Захар зашел туда поглядеть, что делается. Вся спальня почти была пуста, только в самом заду сидело несколько человек. На нарах был поставлен большой сундук, на сундуке стояла лампа. Вокруг него сидело пятеро красильщиков и дулись в карты в три листа. Они так были увлечены игрой, что не обратили никакого внимания на вошедшего Захара. Захар постоял, постоял, повернулся и пошел назад. Взглянув на лошадей в конюшне, он пошел в свою спальню. Там тоже было тихо и темно. Захар чиркнул спичку и заметил в углу фигуру спавшего человека, но когда он зажег свечку, то человек, оказалось, не спал. Он зашевелился и бодрым голосом проговорил:

– - Что, не разрешил московского-то?

Захар по голосу узнал, что это был Ефим.

– - Нет, -- сказал Захар.

– - Небось те-то назюзюкались?

– - Кто как...

Ефим немного помолчал, потом проговорил:

– - Вот всегда так: за копейкой гонятся, шут знает как -- работают, ломают, обрывают себя во всем, а когда попадет эта копейка в руки, сейчас ее ребром.

– - Погулять хочется, -- чтобы сказать что-нибудь, молвил Захар.

– - Да какой от этого гулянья толк! Налопаются, ходят, как мухи отравленные, начнут козла драть, с похмелья мучаются... за свои же деньги да так себя терзать?.. Дурачье безголовое!..

– - А ты сам-то нешто не пьешь?
– - спросил Ефима Захар.

– - Бог миловал.

– - Куда ж ты деньги-то деваешь?

– - Домой посылаю.

– - У тебя кто же дома?

– - Жена, старуха-мать, детей четверо.

– - Что же, они хорошо живут?

– - Хозяйствуют помаленьку, три души земли пашут.

– - А с тебя деньги-то очень спрашивают?

– - Еще как! Наши земли тощие, -- в них больше вобьешь, чем с них получишь... Держат они теперь трех коров да двух лошадей, а зачем держат? чтобы больше навоза было, а их зиму-зимскую нужно прокормить. Меняются они работой: скотина на них, а они на скотину...

Захару вспомнились подобные условия ихней деревенской жизни, и это ему показалось очень верным.

– - Отчего же ты не велишь им сократить, коли ты так понимаешь?

– - Отчего? А что ж им тогда будет делать! У меня два парнишки растут, одному семнадцать, другому четырнадцать лет; теперь они скотину убирают, а тогда что им делать?

– - Сюда бы их взял да приделил бы куда.

– - В эту пропасть-то?! Господи упаси! У меня баба говорит это, да я ее не слушаю. Пока жив, здоров, не пущу их сюда, -- нечего в соблазн их вводить.

– - В какой же соблазн? Може, они по трактирам-то ходить не будут, зададутся в тебя, будут трезвые.

– - В трактир не пойдут, по другим местам будут шляться: в киятры да в цирки. В Москве блудных мест много...

– - Театр не блудное место, там, говорят, иной раз плачут, как представляют.

– - Все одно -- притон: музыка да актерки. За последнее время вот их сколько развелось. Про Москву говорят, что она второй Вавилон, -- Вавилон и есть.

– - Зачем же ты живешь в этом Вавилоне? Ругаешь его, а сам живешь.

– - Я живу тут только телом, а душа моя не принадлежит ему. Я душой, брат, далеко от Москвы. Во мне душа божья, она около бога и живет.

Стали возвращаться из трактира клеильщики и курчаки. Все были подвыпившие, некоторые совсем пьяные. Пьянее всех оказался Федор Рябой. Он шел шатаясь и говорил:

– - Да, братец ты мой, дела! Фу ты, черт возьми! Хо-хо-хо!

Пошатываясь, он стал снимать с себя сапоги и копался с этим чуть не полчаса.

Другие курчаки шумно разговаривали и ругались. Одного замутило. Захар, расположившийся было на нарах, встал и вышел из спальни. Он прошел в конюшню, забрался на сенник и решился там провести ночь. Там ему никто не мешал, но все-таки ему долго не спалось; сегодняшние впечатления были для него, должно быть, сильны, и он не сразу переварил их.

XII

После этого Захар из всех фабричных дружественнее стал относиться к одному Ефиму, от остальных же сторонился. Где бы то он ни был с ними, он больше молчал, отвечал только на вопросы, сам же никогда почти их не задавал. Дядя Алексей, прежде ласково было к нему относившийся, стал теперь охладевать. Один раз, работая, он проговорил:

– - Ездок-то у нас -- парень с душком.

– - Форц имеет, -- сказал Федор.
– - Книжки читает да рихметику-грамматику знает, -- думает: кто я есть!