Все чаще и чаще Макарка вспоминал, как он прежде думал о своей жизни. Прежде он думал, что вот он вырастет большой, выучится работать, будет пахать, а зимой -- возить овес в город; лошадей он заведет крупных, сбрую с ошейниками. Он купит себе теплый тулуп с мягким, волосатым воротником и лосиные рукавицы. Еще у него будет суконная жилетка и карманные часы. И все до мельчайших подробностей выплывало в памяти Макарки...

Иногда эти мечты сменялись другими. Его отдадут в слесаря. Он научится мастерству и будет таким искусным, что сможет сделать любую машину. И эти машины сами будут скидывать и надевать шпули, другие -- без лошади ездить зимой и летом. Захочешь, по воде -- и по воде поплывет.

"А то пойду в солдаты, -- вдруг решил Макарка, -- в солдатах так буду воевать, что меня сделают набольшим. Позовет меня тогда к себе сам царь и скажет: "Макарка, чего ты хочешь?" А я ему скажу, чтобы Мишку на работе ослобонить, а на его место прислать из деревни Фильку... А скуластого ткача сослать в Сибирь".

Больше этого Макарка не мог использовать своего могущества. Но и это его удовлетворяло, и он, успокоенный такими думами, засыпал.

X

А вокруг развертывалась весна. Около Трех гор между строениями зазеленели целые острова деревьев. Становилось так тепло, что не нужно было одеваться, и ребята на дворе бегали в одних рубашках. Потягивало выбежать за ворота и поваляться на траве, по берегу реки, но за ворота выходить в будни не разрешали. Если кому была неотложная нужда, то он должен был выпросить в конторе пропуск, и тогда только ему позволяли выйти. Макарка с Мишкой часто забирались на дрова и, глядя, как за забором уже распускается сирень, а где тогда копал человек, что-то всходит, -- говорили о деревне.

– - В деревне небось теперь щавель на лугу, -- мечтательно говорил Мишка.

– - А у вас есть щавель?
– - спрашивал Макарка.

– - Есть... Большой... Особенно по оврагам петухи такие... красноголовые...

– - Ay нас их столбунцами зовут;

– - У нас еще ягода родится... земляника... У нас там господские леса валят -- так они, братец мой, по пням-то...

– - И у нас ягода есть и малина. Потом пьяница с черникой... и болотах.

– - В болотах клюква.

– - Клюква и черника... А грибы у вас есть?

– - У-у!
– - и Мишка закрыл глаза.
– - Вот сколько! Подолами таскаем.

– - И у нас грибы. Летом хорошо. Можно ничего не делать, а ходи грибы собирай. Насобираешь, продашь -- вот и деньги.

– - За деньги у нас на поденщину ходят. Пойдешь на барский двор и заработаешь -- когда пятиалтынный, когда двугривенный.

– - Зачем ты в Москву пошел?

– - Отец взял. Он говорит, к делу нужно готовиться...

– - А в деревне -- не дело? Тоже сколько хошь...

– - В деревне оброк платить...

– - А тут трактиры. Нешто мало в трактирах-то проживают.

– - Я в трактир не ходил. Меня отец не берет. Он и дома чай пьет, а мне не дает.

– - Я пил чай. От чая хмелен не будешь. Вот вино нехорошо, -- убедительно сказал Макарка.
– - Я пьяных боюсь вот как, глядеть нехорошо... рвет их.

– - Зато у пьяного силы прибавляются. Эна какие храбрые, да и веселые! Песни поют.

– - Песни и так поют...

– - Я бы в деревню сейчас поехал, -- вздыхая, проговорил Мишка.

– - И я...
– - сказал Макарка и печально замолчал.

Этот разговор растревожил ему сердце. Он вспомнил, что в деревне его стрясли с шеи; вернись он -- пожалуй, и не примут. Мальчика охватила глубокая грусть.

"Что бы это такое сделать, чтобы меня мамка с девками полюбили?" -- мелькнуло у него в голове.

Его не любили за то, что он напоминал отца. А отец был слабый, неспособный. И в нем поднялось желание быть сильным, шустрым, способным. Он мгновенно забыл отвращение к работе за машинкой, бессонные ночи и загорелся желанием скорей втянуться в дело, чтобы все ткачи им были довольны и он стал бы первым шпульником. Молча они сползли с костра дров и молча разошлись. Мишка побежал в кучерскую, к отцу, а Макарка стал бродить под окнами корпуса. Он бродил и думал: как же это ему сделать, чтобы быть ловким и шустрым? С таким желанием он и заснул вечером.

А ночью опять послышалось: "На смену!" Опять всех обходили и дергали за ноги. Опять при тусклом свете керосиновой лампы замелькали серые, недовольные лица, опухшие от спанья глаза. Голова была тяжелая, и от желания спать даже тошнило. Когда приходишь в корпус -- тошнота усиливается и делается едва выносимой. И вместо желания быть бойким и ловким давит одно желание: спать. Макарка стоит у станка, как испуганный цыпленок, неверной рукой надевает шпульки, долго возится с оборвавшейся ниткой.
– - "Господи, да неужто это всегда так будет?!" -- И ему хочется зареветь.