– - Где, где?
– - подняла голову другая.

– - Вон, гляди... Только какой плохонький, видно -- недоносок.

– - Ах ты, голубчик, давайте его откармливать.

Макарка шел сквозь строй восклицаний и шуток; шутки ему были неприятны. Обиделась и тетка, у нее стало суровое лицо, и она проворчала:

– - Озорницы, им бы зубы скалить.

Она сбросила с себя кофту и села на постель, подобрав под себя ноги, а Макарка уселся на краю нар. Они стали говорить о деревне, о матери и нужде, как помер отец.

Разговор увлекал обоих. Тетка вспоминала деревню, в которой она давно-давно не была, а Макарка -- только что минувшие дни. Он забыл, что он в Москве, где все ему кажется таким диким и чужим, как он плакал вчера с вечера.

Но это забылось, только пока они говорили. Когда же день прошел, Макарка ушел на свое новое место и остался один среди равнодушных к нему и чужих ему людей, ему опять стало так же скучно, как вчера; как вчера, подступали к горлу слезы.

VII

Макарка улегся спать прежде всех. Ему нечего было делать среди чужих людей, занятых всякий своим и которых Макарка почему-то боялся. Он пригрелся и было задремал, как сбоку у него зашевелилось, и слабый, не совсем чистый голос спросил Макарку:

– - Мальчик! а мальчик! как тебя звать?

Макарка откинул поддевку, покрывавшую ему лицо, и повернул голову. Его спрашивал лежавший с ним рядом Мишка.

– - Макарка.

– - Ты впервой в Москве-то?

– - Впервой.

– - И я впервой. Меня тятька привез; он в ездоках здесь живет.

– - Ты когда же приехал-то?

– - Третьевось.

– - Вы как ездите -- на подводах аль на машине?

– - На машине.

– - А к нам машина не ходит. Мы на подводах, -- с сожалением проговорил Макарка.

– - Ты что будешь делать?

– - Шпули мотать, только я не умею.

– - И я не умею. Похлебкин говорит -- легко.

– - А он нешто ваш, Похлебкин-то?

– - Наш. Он уже третий год живет. Бойкий.

– - Не дерутся здесь ткачи-то?

– - Похлебкин говорит -- нет. Это хорошо. Я очень не люблю, когда за уши таскают. Лучше голову ты мне оторви, а за уши не трогай.

– - И за волосы не сладко.

– - За волосы ничего, выдерут, еще вырастут. У меня дома братишка есть поменьше меня, а такой бедовый, он за пятак дается. Дай ему пятак и берись за волосы, а он повернется и вырвется.

– - Что ж, он дома остался?
– - спросил Макарка, и дремота с него свалилась, и ему уже не хотелось спать.

– - Дома. Матке на помочь.

– - А еще кто у тебя есть?

– - Сестренка Матрешка, четырех годов -- бедовая... Такая погонялка -- куда ты, туда и она; я ее зимой все на салазках катал.

– - А у нас маленьких нету, -- вздохнув, заявил Макарка.

Мишка пропустил это мимо ушей и, увлеченный воспоминаниями, продолжал:

– - Велела ей наряду принесть, а если, говорит, не принесешь, я с тобой водиться не буду.

– - Девочки -- они ласковые.

– - Уж очень ласкова. Мы поехали на станцию, она с мамой провожать нас увязалась... всю дорогу братцем звала. Дома, бывало, Мишкой, а тут -- братец.

– - А опричь Похлебкина ваши деревенские есть?

– - Нету. Да лучше. Похлебкин вон свой, да хуже чужого, и Митяйка озорник -- все рвануть хочет. Большие, как женихи, а с маленькими вяжутся.

– - У нас тоже в деревне Филька есть, -- вспомнил Макарка про одного деревенского драчуна, -- ни к чему привяжется, а отколотит.

– - Самих, знаешь, не били, -- вздохнув, проговорил Мишка.

Мишка замолчал, а Макарка ушел в воспоминания о прошлом. Вспомнился Филька, который отколотил его вскоре после похорон отца, и больно стиснуло ему сердце. "А вот его не отдадут в Москву!.. Вот бы пришел сюда, тут не стал бы ни за что ни про что драться. Тут и тебе укороту бы дали.

В таких думах Макарка заснул и видел во сне деревню. Будто бы стояла весна и цвела черемуха, а ребятишки наломали ольховых и березовых прутьев в дровах и сгоняли облепивших молодые деревья шершней. Макарка на одном стволе увидал вместо жука уцепившегося Фильку и стал бить его. Он бил, а Филька ругался, и чем дальше, тем больше. To, что Фильке было больно, задорило Макарку, и он стегал ожесточенней. Вдруг Филька сорвался с места и шлепнулся на землю. И Макарка увидел, что вместо Фильки перед ним выросла мать. У Макарки похолодело в груди, выпал из рук прут, и он проснулся.