– Какие новости? – бодро спросил Викентий.

Бородин пошуршал ворохом отпечатанной ленты.

– Вчера в Киеве торжественно открыли памятник Александру Второму, освятили в присутствии государя.

– Ну это-то я знаю! Еще когда письмо от Мити читал, подумал: «А сейчас император в Киеве».

В самом деле, Николай II приехал в Киев 29 августа – на торжества по поводу открытия памятника Александру II. Приехал вместе с семьей, министрами, великими князьями и наследником болгарского престола Борисом. Бородин, конечно же, не преминул съязвить:

– Наш реформатор и тут поспел раньше государя. Приехал дня на четыре раньше и сразу же съезд собрал – деятелей новых земств. Но чудится мне, что все равно не избежать ему отставки!

Петрусенко незаметно вздохнул: ему не хотелось вновь начинать спор о личности Столыпина и значимости его реформ. Он с сожалением думал, что Вадим, видимо, прав, и отставка Столыпина неминуема. И очень сожалел об этом, считая, что царь ошибается. А Вадим и сам не стал дальше развивать тему, сказал только:

– Сегодня император последний день в Киеве. Вечером – торжественный спектакль в Киевском городском театре. Для всех высокопоставленных гостей дают оперу «Сказание о царе Салтане».

– Что ж, они там, а мы еще здесь, – философски заметил Викентий Павлович. – И я намерен эти последние денечки посвятить отдыху и только отдыху!

Впрочем, одно дело ему еще пришлось завершить – написать подробный отчет о своем расследовании в «Замке». За этим отчетом приехал из Серпухова уже знакомый ему пристав.

– Копию в Московский департамент вы перешлете сами? – спросил его Викентий Павлович.

– Обязательно, господин Петрусенко, не сомневайтесь! У нас в управлении все восхищены! Вы знаете, мы все согласились, что, не будь вас, Коробовой скорее всего удалось бы сделать свое черное дело!

– Не уверен, – покачал головой Петрусенко, – совершенно не уверен. Вы ведь тоже теперь знаете: ей противостояла княжна Елена Берестова. А это, поверьте, был серьезный противник.

– Невероятное дело! – восторженно повторил пристав. – Вот только главная преступница еще не найдена. Сегодня с утра, по вашей рекомендации, была отправлена стража для дознания и проверки на хутор Дурдово.

– Вот как? – оживился Викентий Павлович. – И что же вы там обнаружили? Догадываюсь, что ничего.

– Точно так, ничего. Только его постоянную обитательницу Сычеву. Осмотрели все очень внимательно, но нет – никого не нашли. Одна старуха и живность.

– Черный поросенок и коршун?

– Коршун? – удивился пристав. – Нет, птицы там никакой не было, я ведь и сам тоже туда ездил. Черный поросенок, верно, и черная коза.

– Какая еще черная коза?! – Петрусенко от удивления даже поперхнулся дымом – он как раз делал затяжку из своей трубки. – Еще третьего дня никакой козы на хуторе не было!

Пристав немного растерялся.

– Ну-у, она могла где-нибудь пастись на лугу, за хутором. Вот вы и не видели…

Но Викентий Павлович уже взял себя в руки. Выбил трубку о край пепельницы, усмехнулся:

– Верно, мог и не видеть… Значит, только Сычева и живность?

– Да и зачем бы Коробовой бежать на этот хутор? – недоуменно пожал плечами пристав. – Скорее в Москву. Ее уже ищут там, да у разных родственников.

Петрусенко покивал головой, но он уже явно потерял интерес к поискам госпожи Коробовой. Это ведь и в самом деле теперь не его дело. Даже если Тамилу Борисовну никогда нигде не найдут…

Вернулся из «Замка» Максим, но лишь для того, чтоб попросить у «господина доктора» прощения: он еще некоторое время будет отсутствовать, решать свои личные проблемы. Людмила, конечно, тут же стала его расспрашивать, не удержалась:

– Что же дальше? Что Глаша решила?

Мужчины были более сдержанны, но и они смотрели вопросительно. Максим говорил спокойно:

– Мы с Глафирой поедем в монастырь, поговорить с игуменьей.

– И что же, если она велит Глаше принимать постриг, вы согласитесь?

Максим улыбнулся, правда, как-то невесело:

– Вы, Людмила Илларионовна, все упрощенно представляете. Мать Евстолия принуждать против воли ее не станет. Глаша еще сама не определилась. Терзается, сердце разрывает! В первый день, как мы встретились, она готова была все бросить, уйти со мной. Потом стала маяться, томиться… Ведь сколько лет в монастыре – шутка ли! И душа, и весь разум ее приняли монастырскую жизнь. И теперь вот так резко все менять – нет, это тяжело… Будем решать.

– Что-то я тебя, Максим, не узнаю! – Доктор Бородин насмешливо сощурил глаза. – Смирение в твоем ли характере? Так уж и примешь любое решение своей Глаши?