Снарядом порвало телефонный кабель от командного пункта батальона к батарее, стоявшей у сахарного склада. Занятый своим делом, Сергей не видел, что происходило в роте Винникова. Оглушал взрывной грохот, слышались крики и отчаянная стрельба с вражеской стороны.

Оборванный кабель висел концами над воронкой; нарастив и крепко скрутив его, Сергей выбрался наверх и выглянул. Увиденное ошеломило его.

Бойцы роты Винникова бежали назад, к жилым домам, и впереди всех — сам командир. Обтекая бегущих вдоль леса, стремясь к сахарному складу, далеко оторвавшись от танков, по которым продолжали бить обе батальонные батареи, с воем катились гитлеровцы.

«Ах, что делают, что делают!» — шептал Сергей, едва не задыхаясь от переполнившей его ненависти к Винникову; этого долговязого с унтер-пришибеевскими замашками командира он и раньше не любил.

Лишь небольшая кучка бойцов дралась с танками, да в центре какой-то маленький толстый человек (на расстоянии Сергей не мог признать в нем комиссара), стреляя вверх, поодиночке останавливал бойцов; ложась на землю, они принимались бить по наступающей пехоте врага, которая уже появилась у склада, намереваясь, видимо, захватить батарею.

Сергей вдруг увидел: Хмурый короткими упругими прыжками, перескакивая окопы, бежал наперерез Винникову, но, не добежав, с ходу остановился, на мгновение застыв на месте, точно поразился чему-то, потом прижал руки к груди и упал лицом вниз.

«Убили, убили!» — не то подумал, не то закричал Сергей, одновременно жалость к строгому командиру и человеку Хмурому и страшная мысль: «Кто же командовать будет?» — жарким, горячечным предчувствием катастрофы вошли в сознание. Он со стиснутыми зубами, плохо различая цель, — очки чертовы, кто их выдумал! — начал бить из автомата в направлении прорвавшейся вражеской пехоты. Потом, когда быстро протер очки и вгляделся вперед, высокая фигура Аркадия мгновенно запечатлелась в глазах. Он вырос перед Винниковым, точно выскочил из-под земли, и ударом наотмашь опрокинул его навзничь. Бойца, налетевшего на него вслед за своим командиром, Аркадий свалил ударом кулака. («Эх, здорово!» — выдохнул Сергей.) Остальные, точно зацепившись за Аркадия, вмиг образовали вокруг него плотный взвихренный клубок. Аркадий побежал вперед, стреляя, что-то крича, призывно выбросив руку, бойцы, развернувшись неровной цепочкой, бежали за ним, и Сергей торжествующе закричал: «Ага, ага!»

«Ах, как это правильно! — билась счастливая мысль. — Как это правильно, что он свалил Винникова! Трус, сволочь, так его и надо! Аркадий теперь будет командовать батальоном. Как хорошо, что Аркадий здесь!»

Вдохновение боя захватило Сергея. Его не пугали теперь пули и рвущиеся вокруг снаряды и мины. Горячий воздух и земля опалили лицо, но не могли стереть с него особого, сосредоточенного выражения страсти.

Он бил и бил из автомата, перенеся огонь на подползающих к батарее врагов. Батарея продолжала стрелять, часть артиллерийской прислуги отбивалась от врага, засняв круговую оборону. Гитлеровцы — их было человек сорок — рвались к пушкам двумя группами: первая была уже метрах в двадцати, вторая, отсеченная огнем Прохорова, залегла в ржавых волнах старых железных стружек.

Нет, Сергей не увлекся. Но разве можно было видеть и слышать, что делалось сзади в этом грохоте и дыму?

А сзади, вокруг рваного венчика воронки, подползали враги. Некоторое время Сергей продолжал стрелять. Вдруг что-то тупое стукнуло его в затылок. В глазах вспыхнули оранжевые круги. Прижимая автомат к груди, он ткнулся лицом в землю и потерял сознание.

…Пришел в себя от тряски и от боли в затылке и в заломленных назад руках. Небо качалось, и первую минуту Сергей не мог понять, что такое с ним… Никак нельзя было нагнуться и посмотреть на землю. Он обнаружил, что нет очков. Необыкновенно тихо было вокруг. Сергей обрадовался — значит, атака отбита. Но вот совсем близко проплыло чужое лицо, и Сергей, близоруко всмотревшись, с ужасом понял, что это фашист.

Он в плену, его тащили на спине! Это было так чудовищно, так непонятно, а главное — так унизительно, что Сергей весь похолодел. Не веря своим глазам, он несколько секунд лежал смирно, прислушиваясь к сопению фашиста, а потом забился и закричал…

А вслед ему — и это Сергей слышал всем напряженным существом своим — несся далекий, жалостливый и, казалось, предупреждающий о чем-то крик ребят:

— Сережка, Сережка!..

Билось на ветру прикрепленное к громоотводу трубы красное полотнище, горелые, развороченные танки уродливо чернели на заводском дворе. Курясь дымками, медленно остывала земля. В запахи жженого металла и пороховой копоти властно проникало свежее дуновение приближающейся ночи.

Хоронили солдат. Боевой орден Красного Знамени, отстегнутый от гимнастерки Хмурого, и медаль «За трудовую доблесть», принадлежащая комиссару, легли рядом с фотокарточкой, извлеченной из кармана Бориса Костенко: с нее смотрела девушка милыми, добрыми глазами.

Когда небо налилось густой вечерней синевой и стала неразличима гладь затона, послышалась автоматная стрельба и крики. Это «завоеватели», подбадривая себя, орали и простреливали пустынный противоположный берег — на плотах переплывали затон, намереваясь в обход сломить защитников завода.

Поздно! В небе вдруг поднялись одна за другой три зеленые ракеты, и, приветствуя сигнал отбоя, батальон дал вверх торжественный и победный салют.

Поддерживая друг друга — не было среди них не тронутых пулей или осколком, — бойцы извилистой траншеей прошли к лесу, и тьма поглотила их…

Те минуты, когда Сергея тащили на спине, а затем, как мешок, сбросили на землю и, развязав руки, повели в штаб полка, — минуты, в которые с жестокой и неумолимой очевидностью представилась вся безнадежность его положения, — эти минуты показались бесконечно томительными.