Пусть она не могла еще сказать определенно, что намерена предпринять с отцом. Но у нее уже не было сомнений, что с ним надо что-то предпринять, и немедленно.

Она решила: приедет на место и посоветуется с кем-нибудь из старших. Сейчас она вложила письмо в конверт, написала адрес томского завода и спрятала в чемодан.

— Ну вот, мы приехали, Павлик!

С веселым звоном поезд ворвался в железные объятия моста. По бокам его, медленно распространяясь вширь и вырастая, подступал огромный город: розовые трубы, горбатые силуэты зернохранилищ, этажи, трамвайные бледно-синие вспышки и дымки, дымки, как белый сад в заревой рассветной дреме.

— Приехали, приехали! Это Новосибирск, Павлик. Мы поживем пока здесь.

— А дедушка? — спросил мальчик.

— Будут здесь все, родной: и дедушки и бабушки, и тети и дяди…

— А папа?

— Папу мы здесь подождем.

Беда! Проели все деньги Ивана Федоровича, и нет даже на трамвай.

— Скорей, скорей, Павлик, а то трамвай уйдет!

Спеша, влезли на площадку, заслонили проход чемоданом. Павлик по-хозяйски уселся на него.

Кондуктор — крупная, сурового вида женщина. Марина внимательно посмотрела ей в лицо.

— Знаете что? А у нас нет денег… — и засмеялась.

Женщина подумала, строго поджав губы.

— Эвакуированные, что ли?

— Да вроде этого…

— Ну, хорошо… Что ж делать! Вам до центра?

— А я не знаю… На работу — куда обратиться!

— В центр! Горком партии. Отдел промышленности, — деловито сообщила женщина и, отвернувшись, вдруг зычно и повелительно крикнула: — Получайте билеты, кто не имеет!

Марина обняла сына за плечики.

— Поехали, поехали! Смотри в окошко, как красиво, а?

И, подавив трепетный, облегченный вздох, сказала со счастливой интонацией, таинственно и тихо:

— Вот это город, Павел Федорович, да! Тут мы с тобой не пропадем.

Выйдя из госпиталя, я принялся разыскивать свою часть. Узнав, что она стоит в моем родном городе, я помчался туда, боясь, что не успею. Нет, мне чертовски повезло, — если бы явился на день позже, опоздал бы: часть трогалась дальше.

Милые, тихие улицы, как изуродовал их враг! Ветер продувал город насквозь. Груды щебня и пустые коробки домов. Я очень долго в смятении бродил по мертвым улицам. А потом вдруг увидел, что они живут. Непобедимо вставала пораненная зелень. Звеня, проходили трамваи. Мальчишки, набедокурив, удирали от милиционера. И веселое яркое солнце дробилось в окнах домов.

Техникум связи, где мы учились с Володей, уцелел. Перед входом в подвал висел указатель: «Радиомастерская», на втором этаже — школа. Занятия кончились, сторожиха впустила меня в классы.

Присмотришься к вещам, и они начинают рассказывать многое. Я ходил по комнатам, здороваясь с юностью.

В маленькой физической лаборатории нашел то, что искал: крепкий, красного дерева стол. Я сел за него и не помню, сколько времени просидел молча, смотря на потускневшие перочинным ножом вырезанные буквы: мое имя, рядом — «Наташа», потом — «Володя». Помнится, тогда какой-то проницательный человек написал сверху чернилами: «Уравнение с тремя неизвестными». Я соскоблил эту надпись ножом, но Володя успел прочесть и приставал ко мне с вопросом: «Что это значит?». Я не сказал, а он не догадался.

На фронте я много думал о Наташе и Володе. Я был уверен, что встречу их или узнаю о них. Но разве мог предугадать, когда случится это? А случилось так. Волнуясь, я смотрел на буквы, — в воспоминаниях вставало прошлое… Тишина… мягкие шаги уборщицы за дверью… И вдруг — низкий встревоженный басок в коридоре:

— Сюда военный прошел. Где он?

Раскрылась дверь. Я встал. Передо мною был Володя!

Мы неподвижно и молча смотрели друг на друга.

— Юрка, ты? — тихо сказал Володя.

Не помню, ответил ли я ему что-нибудь, кажется, нет: невозможно было представить, что все это — явь.

— Боже мой! — с изумлением сказал Володя, приложив ладонь к щеке. — Какое у тебя глупое, удивленное лицо!

Он захохотал и, опрокинув стул, бросился ко мне, за плечи вытащил из-за стола, повалил и, придавив коленом грудь, разбойничьим шепотом произнес:

— Жизнь или смерть?

Вот теперь я узнал его! Сколько перетерпели мои бедные ребра за четыре года, прожитых нами в студенческой комнате! Чуть ли не ежедневно устраивались матчи французской борьбы.