Шрифт:
Иван Федорович делался все беспокойнее, поезд задерживали все чаще и дольше. На одной из станций, высмотрев эшелон с оборудованием, проходивший вперед, Иван Федорович наскоро попрощался и, размахивая пустой корзинкой, побежал вдоль путей вдогонку эшелону.
Когда он уже выскочил из вагона, Марина заметила сверток, забытый им на скамье. Подхватив сверток, она отчаянно застучала в окно. Иван Федорович вернулся.
— Это вам, вам! — закричал он испуганно и, махнув рукой, умчался.
Марина видела, как он догнал последнюю платформу, кинул на нее корзинку и уцепился за поручни. Стоявший на площадке человек в фуфайке помог ему влезть. Марина ждала, что Иван Федорович обернется. Эшелон заворачивал на станцию. Наконец исчезла последняя платформа, унося на площадке двух оживленно разговаривающих людей. Не оглянулся! Но Марина почему-то не огорчилась. Посидела с задумчивой улыбкой, держа в руках сверток, развернула. Ах, смешной! Хлеб, сало, пятьдесят рублей денег — ну зачем это? Ведь последнее, наверное, отдал! И вдруг со стесненным сердцем подумала: нет, он не похож на отца, тот не отдал бы последнее случайному спутнику. Марина представляет его лицо: «Здрасьте — отдай, а сам на бобах?»
Он добрый только для семьи, для себя.
Подумав так, Марина сразу же решительно запротестовала: нет, нет, это несправедливо по отношению к отцу. Потом неуверенно возразила: нет, это правда, он такой. И вдруг в совершенной растерянности ощутила, что не знает, как и что думать об отце. Для нее существовало точное понятие «отец», существовали ее дочерние обязанности и тот факт, что она едет к нему в Томск. Но вот он сам, его характер, поступки, отношение к окружающим и даже внешние черты не могли восстановиться в памяти в том, прежнем облике.
Странно! Как же это случилось? Ведь Марина любила отца, а теперь равнодушная память не могла отыскать в прошлом ни одной его теплой черточки.
Марина заволновалась: гадкая, неблагодарная дочь! Вдруг вспомнила, что где-то на дне чемодана лежит письмо. Единственное — отец не писал больше. Приглашение он прислал телеграммой. Чувствуя потребность сейчас же перечитать письмо, Марина разыскала его и, подсев к окошку, быстро пробежала глазами. Нет, так нельзя, надо внимательно: какой-то несерьезный тон, шутит, что ли?
Марина уселась поудобней и принялась читать неторопливо, вдумчиво. Прочла раз, второй, третий — все удивленней и недоверчивей становилось ее лицо — и вдруг почувствовала, как горький, неприятный клубок подступил к горлу.
«Что такое? — спрашивала она себя, почти со страхом держа письмо. — И это писал отец? Боже мой… Ведь это самая настоящая пошлость!».
«…никто не верит, что выскочила за какого-то студента».
«…Какие-то замарашки, ничтожные девчонки находят состоятельных мужей, а ты — красивая, великолепная девушка… Убила меня, убила!»
Великолепная девушка! Можно ли придумать более оскорбительное слово, чем это барское, холодное, страшное слово: великолепная! Да что он, с ума сошел, адресуя это дочери?!
Чем дальше вчитывалась и вдумывалась в письмо Марина, тем яснее становился человек, писавший его, и тем яснее был тайный, жестокий смысл письма…
Постепенно к ней пришло спокойствие, и Марина с холодным вниманием вглядывалась в строчки, отсекая защитную позолоту их, извлекая подлинные чувства составителя.
Да, он любит только себя. Даже к дочери равнодушен! Посетовал: «Убила, убила!» — и тут же, решив, что с этим покончено, — выполнил отцовский долг! — перешел на бодрый, деловитый тон: «Ты проявляешь интерес к моим делам? Спасибо за участие». И что за мелкая, филистерская философия: «…живем один раз». А «супруга дражайшая»! Ведь это его трусость пишет: сам бросил семью, а хочет, чтобы приняли за жертву — «решительная особа» увела!
Бедный, «тихий, отходящий» старичок, который «копошится» на «неплохом, местечке» в Томске! У Соловьева-старшего — крепкая хватка: из Москвы достал. А это, это что такое:
«Надеюсь, ребенка еще не предвидится? Прошу тебя, не надо! Еще успеешь связать себе руки. А у тебя вся жизнь впереди. Впрочем, приедешь, обсудим втроем все вопросы».
Какие вопросы он хотел обсудить? Марина уронила голову на руки. Какая жестокость! Хотел разлучить с Федором! Вот он — тайный смысл письма, который — помнится Марине — она не могла отыскать год назад. Она бросила тогда письмо на дно чемодана. Забыла о нем — да, да, забыла! Но оно все-таки сделало свое дело — растравило душу, потому что ведь никогда после Марина уже не чувствовала святой ответственности перед семьей. Да что письмо! Не в одном письме дело. Все уходило дальше, глубже в прошлую жизнь отца, в детство Марины, когда жилось ей «спокойно и бездумно». Сейчас, в воспоминаниях, ничего радостного и светлого Марина не видела в своем детстве. Скучно, тускло, однообразно. Деньги, имея которые человек одинаково счастлив «в России, во Франции, в Австралии». Недосекин! Вот два типа — отец и Недосекин — им не нужна Родина, были бы деньги, они ничего в никого не любят, даже своих близких…
С жестокой и твердой настойчивостью Марина восстанавливала прошлое, не страшась оценивать его так, как оно этого заслуживало. Нет, она не пыталась свалить собственную вину на кого-то другого. Но она хотела, чтобы Федор и люди увидели в ее поступках хоть маленькую долю чужого вмешательства, которого не замечала она сама прежде, и хоть немножечко оправдали ее.
Она подумала с радостью, что люди, наверное, понимали ее, раз так хорошо к ней относились. Марина не помнит ни одного косого взгляда, ни одного оскорбительного намека на ее с Федором семейный разлад. А Анатолий! Ведь не попался же ей скрытый хам и эгоист… Да нет, Марина сразу бы его раскусила! А впрочем, — она усмехнулась, — разве человека раскусишь сразу!
Самое главное заключалось в том, что Федор и товарищи не дали бы ей запутаться, всегда бы выручили.
И от этого так необыкновенно хорошо стало на душе, такой удивительной силой, красотой и прочностью повеяло на нее из прошлой студенческой жизни, что Марина, точно прозрев, с облегчением и гордостью сказала себе: «Как хорошо, что я имею таких товарищей! Я была недостойна их, но я хочу и постараюсь быть достойной».
Она знала теперь, что там, где живут советские люди, — простые, честные, добрые, — где они живут и борются, радуются и страдают, там не должно быть пошлости.