Подумав, Федор решил не протестовать. Что ни говори, а Марине все-таки трудно учиться и ежедневно заниматься сыном… Ради Марины он потерпит…

Но что Марина? По-прежнему не было теплоты в ее отношении к мужу.

Она частенько стала посещать танцы. Однажды, наблюдая за ее сборами, Федор сказал с досадой:

— Марина, неужели у тебя никогда не возникает мысль предложить и мне пойти с тобой?

Она удивилась:

— Но ведь ты не танцуешь.

Это удивление ее чудовищно! Она чувствовала себя совершенно свободной, как если бы была не замужней, а девушкой. Прекрасно! Федор никогда не считал крепкой такую семью, в которой взаимные обязанности супругов в тягость им. Свобода поступков, скрепленная доверием и общностью интересов, — вот что определяло хорошую семью, и только о такой семье мечтал Федор.

Но чем питается свобода Марины? Оскорбленным самолюбием, вызовом мужу, желанием обеспокоить его намеренной холодностью? Конечно, этим, иного ответа Федор не мог найти. Но хорошо, до каких же пор все это может продолжаться? Ведь у Федора тоже есть самолюбие…

— Я не танцую, Марина, что правда, то правда, — ответил он на ее замечание. — Скажу тебе больше: танцы я считаю пустым занятием…

— Это мне известно, — прервала Марина. — Но почему ты уверен, что только твое мнение хорошо и правильно? Почему-то многие не считают танцы пустым занятием, а ты один считаешь. Это оригинально, конечно, иметь свое, отдельное мнение, но плохо, когда оно навязывается другим.

Марина стояла у зеркала, и Федор не видел ее лица. Но по тому, как высоко она приподнимала плечи и резко двигала руками, расчесывая волосы, он догадывался, что разговор этот неприятен ей.

— Я не навязываю тебе своего мнения, Марина. Напрасно ты думаешь. Танцуй, пожалуйста. Но мне кажется… ходить одной (хотел добавить: замужней женщине, но какой-то внутренний протестующий голос остановил его)… возвращаться так поздно… не совсем безопасно.

— Я хожу с Виктором, — возразила Марина. — На этот счет ты можешь быть совершенно спокойным.

Да, Федор спокоен «на этот счет». Ревность была чужда и непонятна ему. Федора действительно тревожило, что Марину — одну — могут обидеть поздно на улице. Она ходит с Виктором, это хорошо, но… гораздо было бы лучше, если бы жена ходила с мужем. Нет, жена танцует, а муж — не охотник до танцев, — усилием воли подавив невеселые мысли, до глубокой ночи корпит над книгами и конспектами. Работать, работать! Жизнь большая, когда-нибудь и затеплится вновь их семейный очаг: не может же до бесконечности тянуться этот разлад!

Марина возвращалась с танцев усталая и грустная. Хотя бы приходила веселая!

Итак, этот вопрос Анатолия: счастлив ли Федор?

Он отнял пальцы от глаз.

— Не знаю, Толик. Как-то не думал — счастлив, нет ли…

— Об этом надо думать, Федор. Даже если ты нашел уже себя в жизни, все равно держи себя на взводе. Счастье — оно покроется плесенью, если его не обновлять. В жизни всегда есть что-нибудь лучше того, что ты уже достиг.

— Это верно, — согласился Федор. И, желая оставить друга в убеждении, что он, Федор, уже нашел себя в жизни, а за обновлением дело не станет, спросил: — А ты нашел себя в жизни!

— Нет! Все еще мечусь. Хочется чего-то необыкновенного, лететь куда-то, выпучив глаза. Иногда смешно: да полно беситься! Учишься, будешь инженером — что тебе еще надо? Нет, жадны глаза. Дорог так много, и жалко, что только по одной можно идти. Иногда придет глубокое убеждение: ошибся, ошибся, надо было из кожи лезть, но стать… ну, кем? В детстве хорошо рисовал, а художник не получился. Бросил. Стихи писал, знаешь? Отрастил шевелюру, ходил — важничал. Потом понял: стихи мои дрянь. Тоже бросил.

…Вот и Анатолий, оказывается, беспокоен. Почему?

Федор спросил его об этом. Анатолий, усмехнувшись, сказал:

— Спокойствие — душевная подлость.

— Подожди, подожди, — встрепенулся Федор, — это я где-то уже слышал.

— Это Лев Толстой сказал.

— Правильно. — Федор задумался: «Прав он, Лев Толстой? Ну да, его слова вполне определяют довольное спокойствие обывателя».

…Все, о чем они беседовали, занимало обоих в одинаковой степени, потому что все это накопилось за несколько лет разлуки.

— Федор, признаться?

— Прошу.

— Двадцать один год стукнуло — ой-ой-ой, какой большой! А, понимаешь… — Анатолий засмеялся и доверчиво, светло улыбаясь, продолжал: — Нет девушки. Трагедия? Ха-ха! Бывают увлечения, но не то… — Подумав, добавил: — Впрочем, это само приходит. Верно, насколько я разбираюсь? Нет, знаешь что, серьезно, хочется вот такой любви, — Анатолий раскинул руки, — чтобы «с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику». Вот! — Помолчал, склонив голову, и вдруг закивал с хитрой улыбкой: — Да, да, Федор… Стихи, профессия, любовь, много хлопот… бывают и шишки, и ссадины, и ушибы, а… — он заблестевшими глазами уставился на друга, — ни черта не значит. Даже и личное горе, — что говорить, может случиться, — но оно никогда не станет у нас трагедией. Вот в чем дело. Федор! Говорят, нас балуют. Не знаю! Один умник у нас выразился: давайте, говорит, воспитывать людей жесткими, суровыми. Договорился малый! В такой взяли оборот, что только попискивал.