Прошло два дня, а от жены не было ни слуху ни духу. Сергеев приходил с работы, готовил себе ужин, ей его без аппетита, мыл посуду. Потом он доставал из шкафа портвейн и садился слушать (вот когда они понадобились!) свои виниловые пластинки. Поздно вечером он переваливался в кровать и спал — не спал, ворочался до утра — в эти две ночи он говорил с женой больше, чем во весь последний год.

Наконец, эта «ломка» в одиночестве стала ему невыносима. На Третий вечер он, неожиданно для самого себя, оделся и подался из дому так решительно, словно по обдуманному важному делу. В действительности дела у него никакого не было, а был порыв, определенный, впрочем, в смысле направления. Сама страдающая душа повлекла Сергеева к товарищу его, священнику отцу Михаилу — человеку, сведущему в скорбях и знающему слова утешения.

Жил о. Михаил неблизко — в подгородней деревушке Гаврилки. Идти туда следовало через железную дорогу, через речку и дальше полем. А надо сказать, нигде человек настолько не чувствует свое одиночество, как зимним вечером в российском поле. И так это ощущение срезонировало в больной сергеевской душе, что ему ужасно захотелось сесть прямо тут, в снегу, замерзнуть и превратиться в бесчувственную кочку... Но он себя пересилил и все-таки добрался до отца Михаила.

О. Михаил (для своих — просто Миша) приходу Сергеева не удивился, а только посетовал, что тот давно не появлялся. Гости у батюшки случались часто, несмотря на удаленность проживания. Сергеев вошел, и его обдало приятным запахом старого бревенчатого дома.

— Здравствуй, Надя, — приветствовал он подошедшую матушку, и они поцеловались по-православному.

Михаил пригласил его:

— Проходи... Только не пугайся — у меня тут лазарет.

Сергеев прошел в комнату, и первый, кого он увидел, был... Генка Бок, лежавший на кровати. К кровати был приставлен стул, к стулу привязана швабра, а к швабре — капельница; трубка от капельницы тянулась к руке Генриха Иваныча.

— Привет, — слабым голосом поздоровался Бок.

— Приве-эт, —недоуменно отозвался Сергеев. — Ты что это тут валяешься?

— Что, что... Запой у меня, — Бок вздохнул. — Томка не знает, я для нее в командировке.

— А что ж ты не в больницу?.. А, ну да...

— В больницу нельзя — весь город станет пальцами показывать. Вот — Надя выхаживает.

— И давно у тебя эти... запои?

— Не очень... Понимаешь, работа достала — одни нервы. Хочется расслабиться, и вот — дорасслаблялся...

— М-да...

Сергеев сочувственно крутнул головой. Он помолчал несколько секунд и вдруг неожиданно признался:

— А от меня, Ген, жена ушла.

— Болтаешь... — Бок даже приподнялся с подушки. — У вас же любовь со школы.

— Стало быть, кончилась любовь... — Сергеев печально усмехнулся. — Лямур пердю, как говорят французы.

Сзади подошел отец Михаил:

— Чего «пердю»?

— Лямур... — повторил Сергеев. — От меня жена ушла.

— Не может быть... Наташа? — это изумилась Надя.

— Другой у меня нет... и этой, кажется, тоже.

Генка заворочался в кровати:

— Надька, вынимай из меня иглу.

— Зачем это?

— Водку будем пить, вот зачем... По такому поводу...

Все бросились его отговаривать, но Генрих был непреклонен.

Спустя два часа они уже... пели песни. Курица, осененная отцом Михаилом, лежала растерзанная; окна старого дома выходили прямо в космос... Впервые Сергеев почувствовал, что у него отлегло от души...

Проснулся он от хода часов. Мерно, с явным удовольствием, они хрустели секундами, как буренка жвачкой. «У попа-то часы идут», — подумал Сергеев и стал ждать, когда они начнут бить. Но часы все не били, зато с улицы донеслись голоса: казалось, женщины пели, но без мотива. Он открыл глаза и огляделся; напротив, сбросив одеяло, спал Бок — его крепкое тело отливало искусственным загаром. Сергеев встал и выглянул в окно. По дороге двигалась похоронная процессия; впереди в куртке, надетой поверх подрясника, шагал с кадилом отец Михаил. Процессия подходила все ближе, и Сергеев спросонья испугался: «Сюда, что ли, Несут?» Но нет — недружно перебирая ногами и попадая валенками в обочины, гаврилковцы протащились мимо, в сторону недалекого местного погоста. «На дому отпевал», — сообразил Сергеев и задернул занавеску. Ударили часы, и, словно отвечая им, громко захрапел Генка. Сергеев подошел к нему и бережно, как ребенка, перевернул. "Спи уже... алкоголик" — пробормотал он, и вернулся в свою койку.

Он снова уснул и даже увидел сон из тех, утренних, что запоминаются особенно хорошо. Приснилась ему Генкина жена, Тома. Она что-то мыла и прибирала в сергеевской квартире, а он все никак не мог отправить ее домой. «Иди к себе, — убеждал он Тому. — У тебя там Генка лежит больной!» А она, смеясь, соглашалась: «Да, да — он совсем зачах!» — и не уходила.

Часы принимались бить еще несколько раз — их он слышал сквозь сон, но не слышал, как встал Генрих Иваныч и ушел на свою нервную работу, как заглянул к нему вернувшийся с кладбища батюшка и, пошевелив бородой, снова закрыл дверь,

Сергеев проспал чуть ли не до обеда. Солнце вовсю жгло занавески; часы приветствовали его насмешливым напоминанием: день в разгаре. Он оделся и тихонько вышел из комнаты. На кухне кто-то заговорщицки шептался:

— Опять, зараза, скинула... Что с ней делать — ума не приложу.

— Врача-то приводила?

— Да приводила, что от него толку... Может, старуху позвать — пусть пошепчет?

— Господь с тобой, Марь Петровна, ты же в церковь ходишь!

— А что же делать?

— Продай ты ее, и дело с концом.