– Да ты просто бандит, а не казак! – Путник, пока урядник орал на Мажарова, достал из-за пояса револьвер и держал его в опущенной руке. – Ты забери все, что я добыл в чужих краях, коли совести нет у тебя. Коня, вот только, я тебе не отдам. Ни за что! Он мне брат. Не то, что ты – мерзавец конченный.

– Да ты, сука, сука, - урядник лихорадочно задергал кобуру револьвера, - Да я тебя…

Путник спокойно поднял руку, и направил револьвер в лоб урядника.

– Ну, продолжай, господин урядник. Что ты меня? В задницу расцелуешь?

Урядник побледнел, враз осунувшись. Челюсть его отвисла, обнажив ряд желтых, прокуренных зубов.

– Что замолк, герой? Или ты герой только против безоружных, да раненых? Мразь ты, урядник! Мразь!

– П-п-простите, Христа ради, господин, хорунжий… - залепетал урядник. – Бес попутал, не иначе. В бою – то я нормальный казак, вот хочь у хлопцев спросите…

– Да, дерьмо ты и в бою, - перебил его казак Мажаров. – Вечно за чужими спинами прячешься.

– Помилуйте, господин хорунжий, - урядник сполз с коня и на коленях засеменил к Орлику. – Не погубите душу християнскую, не дайте позорной смертью помереть…

– Тьфу, бля, - сплюнул презрительно Мажаров. – Да умри ты достойно, коль жить достойно не мог!

И, выдернув из-за голенища сапога германский штык – тесак, ловко метнул его в спину урядника.

Тяжелая золингеновская сталь с глухим стуком пропорола изношенную ткань гимнастерки и, почти по рукоять вошла уряднику меж лопаток. Тело распласталось по земле, раскинув руки.

– А тебе не надо было об его мараться, хорунжий, - глухо сказал Мажаров. – Не стоит он того. Дрянной был человечишко, и казак - вопче никудышний. И не переживай. Он бы все равно тебя убил. Он едва завидел тебя, сказал: «Гляди, Мажаров, вот и пожива наша идет. Конек-то арабских кровей. Да и во вьюках, видать, есть чего хапнуть». Так что, иди с Богом, хорунжий! Мы тут как – нибудь без тебя разберемся с телом.

– Храни вас Господь, братцы! – сказал Путник и тронул поводья. – Даст Бог, свидимся еще по хорошему поводу, да по чарке горилки выпьем за славу казачью.

– Да-а, - протянул казак Мажаров. – Иде она, слава – то? Со своими братами – казаками бьемся! Они за вольный Дон, и мы – за вольный Дон. Сколь уже казацкой кровушки пролито за Дон, а он течет себе… Так что, брат ты мой, господин хорунжий, слава казачья, а жизнь наша – собачья…. Иди себе с Богом….

– С Богом, - повторил Путник и слегка натянул поводья. Орлик тут же сорвался в галоп, быстро удаляясь от Дона и от Ростова – города, который так неласково встретил казака.

В полдень, когда солнце припекло так, что раскаленный воздух обжигал губы, Путник сделал привал на берегу какой-то небольшой речушки в тени огромной раскидистой ивы, спустившей свои длинные, тонкие ветки до самой воды. Свалив вьюки с крупа коня, и с большим трудом расседлав его, он отпустил его в реку. Доковыляв до толстого, в два обхвата ствола ивы, Путник разделся до подштанников и занялся своей раной.

Наспех обработанная на Дону, рана выглядела гораздо хуже. Края ее набухли и воспалились, отливая красно-синим глянцем. И оба отверстия сочились красновато-желтой сукровицей. Путник вычистил отверстия спицей с ватой, смоченной спиртом, и стал готовить прижигание, без которого было не обойтись, чтобы убрать воспаление. Вынув из вьюка патронташ с патронами к карабину, путник взял из гнезда патрон и, зажав пулю между штыком и металлическими ножнами, стал расшатывать ее в гильзе. Расшатав и вытащив пулю, путник заткнул ватным тампоном малое входное отверстие, а в развернутое выходное засыпал порох из гильзы, стараясь, чтобы он равномерно покрыл всю внутреннюю поверхность раны. Затем зажал в зубах ветку, чтоб не заорать от боли, и чиркнул у раны колесиком зажигалки, сделанной мастером-оружейником из порожней винтовочной гильзы. Сноп искр брызнул на порох, воспламенив его. Раздался глухой хлопок, и сила вспышки выбила из раны тампон. Адская боль нещадно рванула каждый нерв путника, а зубы стиснулись так, что перекусили ветку. Удерживая сознание неимоверным усилием воли, Путник завалился набок. Холодная испарина густо покрыла его лоб, он тяжело, прерывисто дышал, но, стиснув зубы, боролся с надвигающимся беспамятством. Он прекрасно знал, что если сейчас сознание покинет его, то болевой шок просто убьет. Застонав, Путник сел и взял флягу с холодным чаем. Большими глотками, обливая грудь, он выпил чаю и уронил флягу. С трудом подняв ее с земли, он остатки чая вылил себе на голову. Стало немного легче.