– И кaкaя же я все-тaки сволочь, – корил себя Илья, пробирaясь сквозь толпу на нaбережной.

Если бы теперь ему предложили отнять руку или ногу, чтобы вернуть вчерaшний день, он соглaсился бы, не раздумывая...

Оксана очнулась внезапно, словно от толчка. Она лежала на полу маленькой полутемной комнатки, ощущая спиной скользкую плоскость. Подогнутые ноги, упиравшиеся подошвами в стену, болезненно затекли, но вытянуть, распрямить их не было возможности.

Девушка с трудом разлепила глаза, попыталась сфокусировать взгляд на чем-нибудь одном... Первое, что удалось различить, – ровный ряд белоснежных кафельных плиток. Сквозь небольшое запотевшее окошечко под потолком в комнатку пробивался мутный электрический свет. В этом тусклом освещении зловеще поблескивал никелированный кран. Где-то сверху и слева монотонно журчала вода – несомненно, комнатка была ванной.

Оксана попыталась было подняться, но тут же опустила голову – чугунная боль в темени заставила ее застонать. Конечно, в другой ситуации она бы закричала, позвала на помощь, но теперь, едва вспомнив, что произошло с ней несколько часов назад, поняла: лучше молчать, лучше не напоминать о себе ни криком, ни стоном. Она так и осталась лежать на холодном кафельном полу, цепенея от ужаса и дурных предчувствий.

Из-за двери послышались шаги. Скрипнули половицы, щелкнул шпингалет, и дверь ванной медленно приоткрылась. Оксана осторожно скосила взгляд влево – в ярко освещенном дверном проеме рельефно вырисовывался мужской силуэт. Коротко стриженные русые волосы, квадратный волевой подбородок, атлетический торс... И левая рука с отсутствующим большим пальцем. Это был тот самый водитель белых «Жигулей», которого Оксана так некстати остановила у подземного перехода.

– Оклемалась, – удовлетворенно констатировал мужчина. – Почти сутки тут пролежала. Ладно, повалялась, и хватит... Давай, поднимайся.

И с неожиданным проворством приподняв Оксану, поволок ее из ванной.

– Отпустите меня, пожалуйста... – затравленно пробормотала девушка, силясь вырваться из цепких объятий, – меня нельзя трогать, я беременна... Отпустите, я никому ничего не скажу... Я беременна, у меня ребеночек будет, нельзя мне...

Насильник никак не отреагировал на это признание – лишь широкие руки-клешни сжали Оксану еще сильней. Он доволок девушку до комнаты и, с силой бросив ее на диван, плотоядно ухмыльнулся.

– Знаешь, кто я такой? – присаживаясь рядом, спросил душегуб и, не дождавшись ответа, продолжил: – Тот самый маньяк, которого все ищут. Тот самый, который вас, грязных баб, ловит, трахает и на части режет. Что, газет не читаешь, телевизор не смотришь?

Насладившись эффектом от сказанного, он продолжал еще более зловеще:

– Я, сучка, сейчас открою тебе один маленький секрет. Живой тебе все равно отсюда не выбраться, и не надейся. Так что выбирай: или ты все сделаешь добровольно, и я не буду тебя мучить перед смертью, или...

Не закончив фразы, он резким движением извлек из-под дивана массивный нож и, поднеся лезвие к лицу девушки, осторожно оцарапал острием ее щеку.

– ...или ты сто раз пожалеешь, что вообще родилась на свет, – с театральным пафосом завершил негодяй и, вдавливая лезвие в кожу чуть сильней, ласково поинтересовался: – Ну как, возбуждает?

Страшны были слова душегуба, страшно его прерывистое дыхание, страшен огромный нож. Но страшней всего были ощущения собственной беспомощности и обреченности. Воля девушки на какой-то момент оказалась парализованной страхом.

– А теперь поднимайся, – несколько успокоившись, приказал негодяй, поигрывая ножом.

Превозмогая боль в темечке, Оксана демонстративно отвернулась к стене.

– Не хочешь? – напряженно повысил голос светловолосый и неожиданно захихикал. – Еще лучше... Люблю, когда бабы сперва ломаются.

Нимало не стесняясь, он принялся деловито раздеваться. С треском сдернул с себя рубашку, вжикнул замком-молнией джинсов, мгновенно снял их. Меньше чем через минуту он стоял перед диваном совершенно обнаженный. Выставил видеокамеру на штативе, нажал кнопку записи. Небрежно сунув страшный нож под диван, с неожиданной прытью ухватился за платье жертвы. Треск разрываемой материи, тоненький вскрик, утробное победное рычание...

...Бывает часто: истрачены воля и разум, и в голове пульсирует лишь одно – «будь, что будет...», но в последний момент, когда грядущие унижения выглядят даже страшней, чем смерть, слепящая ярость просыпается даже в самом слабом человеке. И не думаешь уже ни о физической боли, потому что в такие минуты нет большего счастья, чем разорванный рот или выбитый глаз врага, и нет большей радости, чем вид его крови. И когда ладонь душегуба коснулась живота девушки, именно такая ярость с головой захлестнула Оксану.