— Когда живой была, ходила, жила среди них, из­водили ее все. Теперь, когда Серафимы нет, они испу­гались! Тогда не стоило обижать человека, может, и те­перь совесть за пятки не кусала бы. Да и прикиды­ваться не стоит: наших баб испугать непросто.

— Федор Дмитриевич, на складе драка! Я уже со­общил охране!

Касьянов торопливо поднялся в кабинет.

Уже много позже от сотрудниц отдела узнал Егор, что случилось на складе.

Женщины выгружали из бортовой машины мешки с продуктами: сахар, муку, макароны и крупу. Все шло нормально, пока одна из зэчек не наступила на ногу приемщице. Та, взвизгнув от боли, дала пинка. Насту­пившая с мешком сахара на плече пропахала лицом по полу склада, положила мешок, а на обратном пути въехала в зубы кулаком своей обидчице.

Драка завязалась мигом. В ход пошло все, что по­пало под руки. Первым делом ухватили лопаты. Их на складе имелось нимало. Надежные, тяжелые, они за­ходили по головам, спинам, по животам, по всему, что было доступным и осталось незащищенным. Послы­шался первый вой: кому-то рассекли голову. Это при­дало азарт, драка становилась все свирепее. Вот уже трое зэчек валяются на полу под ногами дерущихся. Их не оттащили в сторону, по ним топтались ногами, о них спотыкались, матерясь.

— Я тебе, сука, всю шкуру до жопы спущу! — гро­зила одна зэчка другой, залепив той лопатой в лицо. Та не устояла на ногах, отлетела к мешкам, захлебы­ваясь кровью, изо рта у нее посыпались выбитые зубы.

Две здоровенные бабы придавили в углу несколь­ких зэчек и уже собрались поприжать их вилами, как на склад ворвалась охрана. Она не стала вникать, кто из дерущихся прав, кто виноват. Всех до единой уло­жили на пол, а затем по приказу начальника зоны от­правили в штрафной изолятор. Но не только двухне­дельную отсидку в «шизо» получила каждая, на целый месяц их лишили свиданий с родными, почты и права отоваривания в ларьке продуктами за свои деньги.

— А если какая-нибудь умрет в «шизо»? — неволь­но дрогнул Платонов.

— Их всех врач осмотрел после драки, сказал, что опасного для жизни нет ничего. Просто возбудились бабы. Слишком хорошо живут, вот и дала выхлоп из­быточная энергия. Им даже полезно посидеть в «шизо». За все время устроить разгрузочные дни даже полезно.

Женщины в отделе смеялись над наказанными зэчками:

— Ну, и рожи у них! Все перекошенные, синие, опух­шие! Смотреть жутко. Зверинец, а не зона!

— А ты в цехе хоть раз была? Вполне приличные женщины. Все умыты и причесаны, каждая занята сво­им делом. Никаких хождений по цеху, ни одного слова. Как роботы работают. Только руки мелькают. Все в оди­наковой спецовке, в тапках. Мне они на одно лицо показались. В цехах им не только поругаться, передо­хнуть некогда.

— Зато и зарабатывают неплохо. На воле они вряд ли столько получат в своих деревнях.

— Воля, она и есть воля! Ни в одном, так в другом месте человек устроится.

— Но не тот, у кого в паспорте отметка об отбытом сроке стоит.

— О чем ты? Теперь все в институты бросились. К станку на завод силой не затянешь. Да и мы, если б не заочный юридический, за который громадные день­ги платить приходится, никогда бы тут не мучились. Сиди целыми днями как пенек, читай их хреновину. Хоть бы одно умное письмо попалось, а то — сплош­ная галиматья. Неужели они от зоны отупели? Хотя и с воли им такое же приходит. Вот послушайте перл: «Привет тебе, Хроська! В какой раз отписываю, а ты ни словом не растелилась, старое корыто! Аль дожи­даешь на свиданье? Но где возьму деньги, чтоб зая­виться в тюрьму. Туда, как слыхал, с порожними рука­ми завалиться совестно. Навроде, должон гостинцев привезти, а кто меня угостит на стари? Я все ж мужик, отличье от скотины имею. Работаю, когда тверезый и держут ноги. Ты не серчай, корову нашу я продал. Вот только не помню, куда подевались деньги? Но, глав­ное, что сам живой! Что ни брехни, а мужик при избе надобен. Я еще хоть куда. Весной огород посадил. Картоха взошла хорошая. А луку мало. Квелый он, весь в меня. С хозяйства у нас осталась телка, да куры с петухом. Клюют меня, когда забываю зерно насы­пать иль воды налить. Ну, еще кот. Тот без молока вовсе захирелся. На нашего пса кидается. Совсем ослеп от стари. Как и я, тебя с Нюськой сослепу спу­тал. Это ж надо так-то! А и ты. Дура стоеросовая, зачем ей глаз вышибла? Вот и сидишь нынче. И я маюсь, вовсе высох весь. Некому меня накормить, помыть и обстирать. Совсем не можно так жить. Вон нашего кобеля суки всего вылизали. А я в непотребных, нико­му не нужных маюсь. И когда твой срок изойдет? Си- лов боле нету никаких. Я ж на Нюську ужо не гляжу. У ей один глаз, второй платком завязан. За это на тебя поныне вся деревня зудит. Ругаются и клянут, что бабу изувечила. Мол, надо было меня, старого, на одну цепь с кобелем привязывать. Во, до чего додумались прохвосты. Выйдешь с тюрьмы, вдвух жить будем. Водиться — не с кем. Хватит! Надоели поучатели. Слышь, Хроська, дура толстожопая? Ты не жди с го­стинцами, сама домой скорей завались. Не могу я дом и хозяйство кинуть на чужих. Оно хочь жид­кое, едино свое. А ты к начальнику своему сходи. Упади в ноги да поголоси. Может, и сжалится, отпу­стит пораньше, пожалев меня, сиротину старую и об­лезлую».

— Откровенный дед! — рассмеялся Егор.

— Зато какой нахальный! — отозвалась Дина.

— Глупый! И как такой до старости дожил? Да еще с бабой! В таком возрасте, а все таскался! — возму­щалась Ленка.

— Люди, идите получать зарплату! — заглянула в кабинет кассир.

— Во, это другой разговор!

— Скорее, пока очередь не собралась.

Егор открыл двери кабинета, пропустив вперед со­трудниц. Уходя, закрыл двери.

Домой Платонов вернулся чуть раньше обычного. Впервые за долгое время застал Ольгу, они вместе поужинали. Егор отдал теще зарплату. Та привычно пересчитала деньги, сказала грустно:

— Ольге новые сапоги нужны, старые вовсе разва­лились. Их уж не надеть, срамотища единая! И туфли надо. Как на все собрать? Умом не сложусь. Может, устроишь меня на работу, хоть куда-нибудь. Что-то заработаю, а копейка в доме нужна...

— Дома Вы полезнее. Свое отработали. Хватит. Не будем брать дорогие туфли и сапоги. Ведь ноги у де­вочки еще растут. Верно, Оля? — обратился к дочери.

Та впервые отвернулась. В глазах сверкнули слезы.

— Все ты экономишь на нас. Ну, если такой не­удачник. Зачем семью завел? А ведь мы тебе повери­ли! Выходит зря. Хорошо, что не все мужчины такие, как ты!
– ушла в спальню.

Егор постучал в комнату к Ольге, но она не откры­ла. Выйти для разговора отказалась, сидела взаперти. А Платонову стало не по себе. Ведь все эти годы он жил для семьи, не позволив себе ничего. И вот такую благодарность получил от дочери.