Шрифт:
Человек ухватил рыбу покрупнее, ударил ее об валун головой, потом еще. Егор сделал то же самое.
— Хватит этого, больше не бери на уху. Оставшуюся куда денем? Пусть живет и плодится,— сложили рыбу в мешок.
— А зачем мы сетку брали с собой? — удивился Егор.
Сейчас еще рано. Кета не идет сплошными косяками. Приходится ждать, уходит время. Потому одиночек сеткой ловим. Нам только на уху. Понял? Никогда не бери лишнего. За это накажут,— предупредил Соколов вполголоса.
Александр Иванович, улыбаясь, подошел к костру, над которым уже закипал чугун:
— Значит, тройчатку сообразим? Рыбу из мешка возьмите. Мы с Егором за дровами сходим.— Уходя в лесок, объяснял, какие дрова нужны для костра.— Не бери елку. Вообще все смолистые оставляй. Они стреляют искрами — спасения нет. Сколько одежды прожгли, без счета. Вот ольха — то самое, особенно перестойная. Горит ровно, спокойно, без искр и треска. Жар от нее хороший. А какая вкусная уха на ольховых дровах получается!
К костру они вернулись с двумя мешками дров. Ребята закладывали в чугун кету, Федор Дмитриевич заваривал чай. Соколов подсел к нему, развязал рюкзак.
— Как там у тебя? Все ли спокойно?—спросил его Касьянов.
— Да разве у нас такое счастье случается? Вчера драку гасили. Фартовые хвосты подняли. Им кайф потребовался.
— Опять за чифир взялись?
— У них чаю больше, чем в столовой. Где берут, так и не поймем. Кто им его доставляет? Только проведу шмон, весь чай отберу а через неделю опять полно. В матрацах и наволочках, на чердаке, в пустотах стен и пола. Короче, куда ни сунься! Но в этот раз — не чифир. Заставили работяг концерт устроить, велели в баб переодеться. Те, понятное дело, забыковали. Куда ни шло покривляться, если водку обещают: мужики частушки могли б спеть, песни, сбацать «цыганочку»,— но переодеваться в баб — западло. Конечно, послали фартовых подальше. Те на рога вскочили, обиделись. Мужиков обозвали, грозить начали. Те про свои кулаки вспомнили. Ну, и сцепились. Кто кого чем достал уже не разобрать. Деда в «парашу» затолкали, да еще крышкой закрыли. Двое работяг на нее уселись, чтоб не вылез фартовый. Его доктор всю ночь откачивал. Бригадир работяг с фартовым паханом сцепились. Что там было — не передать. Все ж пахан приловил Пичугина. За горлянку. Охрана еле отняла. Пахан урыл бы бригадира шутя. Он ведь без тормозов. Ему замокрить человека легче, чем высморкаться. Ну, куда работягам против тех гадов? У них — сноровка!
— А с хрена концерт запросили? — удивился Егор.
— Такая блажь в башку стукнула. Они непредсказуемые. Ты сам видел, как наказывают провинившегося или проигравшего в карты. Для них все, кто не блатной,— не люди. В этот раз из брандспойта их поливали. Дубинки не погасили драку. Она началась после отбоя. Я приехал уже к полуночи, велел охране охладить кипящих. Утром «шизо» по швам трещало. Так они и там сцепились. Я всех предупредил, если не прекратят, пустим в «шизо» воду. Все захлебнутся. Никого живым не выпустим. Враз поутихли.
— А теперь ничего не утворят? — спросил Егор.
— Ты ж меня знаешь, я всех горячих и заводил в «шизо» сунул. Через месяц шелковые выйдут. С полгода от них шухера не будет.
— Хорошо, с ними справился, а пахан? — прищурился Касьянов.
— С этим свой базар. Достал он меня со своими фартовыми законами. Пахать он не будет, на подъем не встанет, на перекличку не появится. Ему — все западло. Долго я терпел, а потом устроил облом. Сунул в камеру-одиночку. Там шконка и «параша», больше ничего не помещается. От сырости дыхание заклинивает. Даже в жаркий день там колотун. Жратва — хлеб с кипятком и раз в неделю баланда. На том все! Он две недели терпел, потом взвыл, взмолился. А то ведь ему, козлу, западло было со мною, ментом, разговаривать. Ну, я ему и доказал, кто есть кто! Он в той одиночке еще тогда чуть не свихнулся, не привычен к одиночеству. Посмотрю, сколько времени теперь выдержит. Знаю, что его фартовая свора бучу вздумает поднять, чтоб освободили пахана. Но этих, которые теперь остались в бараке, охрана шутя сломает и погасит.
— Я тоже сегодня перегавкался с бабьем. На кухне и в столовой — грязь, а бабы сидят, базарят целой сворой. Они, видите ли, устали! Ну, и пообещал всех разогнать по цехам. Там им не до трепа будет, весь жир сгонят!
— Какой там жир? Вы видели посудомойщицу на кухне? Она тоньше тени. Я как увидел ее, подумал, что с привидением встретился,— тряхнул головой Егор.
— Она желтуху перенесла. Врач кое-как выходил, потом какую-то кишечную палочку нашла. Три месяца в лежку отвалялась. Думали, что помрет. Надежды не оставалось. Хотели домой отправить, а она понемногу отдышалась. Вставать стала и скорее на работу Вот именно она ни за что осуждена,— вздохнул Касьянов.
— Это не наше дело! Федя, закон — забота прокуратуры. Не ищи на свою шею врагов,— заметил Соколов и добавил,— судья свой приговор всеми силами начнет отстаивать, а под тебя — копать. Разносить грязные слухи. Успокойся, не дергайся. Чем меньше засвечиваешься у начальства, тем спокойнее и дольше работаешь. Оно и до пенсии недолго осталось. А там уедешь на материк, на солнце...
— Мне некуда ехать, никого нет на материке. Отправляться в никуда и начинать все заново в моем возрасте — просто глупо. Останусь тут, на Сахалине. Здесь у меня друзья, моя семья. Тут столько лет прожито.
— Федь, а разве у жены нет родни на материке?
— Имеются, но у меня здесь свои родственники, друзья. Я не брошу их одинокими. Сколько лет вместе — все нормально. Разлучаться не хочу.
— А я как только получу пенсию — мигом улечу со своими с Сахалина. Сын говорит, что если ему у бабки понравится, он останется у нее уже теперь. Оно и понятно, все двоюродные зовут приехать поскорее. Сманивают пацана компьютерами, всякой новой техникой, о которой он и не слышал. А наш и разинул рот, размечтался.