Шрифт:
— Он, когда я пришел, мать звал. Так тихо, еле слышно, и слезы по лицу текли. Видно, на последнем был. Доктор сказал, что перед самой смертью даже озверелые вдруг разом прозревают. Но поздно...
— Ромка, как думаю, и в могиле ничего не поймет,— не согласился Платонов.
— Ладно, пусть простится ему. Может, мы говорим уже о покойнике, а мертвый уже не преступник...
— Ничего себе! Иль ты забыл о Медведе?
— Как можно? Хотя все! Выбил его из меня старик Кондрат.
— Как он там? — поинтересовался Егор.
— Где? Дед давно от нас ушел.
— Куда?
— Я ему стардом предлагал, он не согласился. К себе домой воротился. В родной дом, под свою крышу. Я его уже несколько раз навещал, харчишек, дров подвез. У старика из дома все бомжи повытащили. Раскладушку Кондрату дал, матрац и подушку, а вчера одеялко подкинул. Жена попросила из списанного постельного белья кое-что в больнице, ну, выбрали поцелее, тоже отвез.
— Что ж мне не сказал?
— К нему не опоздаешь. Захочешь, всегда навестишь.
— Старым он стал совсем,— вздыхал Платонов.
— Я бы не сказал. Вчера у него целую старушечью банду застал. И все при деле, каждую загрузил наш мухомор. Смотрю, изба Кондрата уже помыта, побелена. Не только внутри, но и снаружи. Окна в занавесках, стол под скатертью. Две бабки у печки возятся, одна — у корыта, еще двое штопают и гладят дедову одежду. Самая шустрая Кондрата за столом потчует. А во дворе трое стариков порядок наводят. В доме уже крышу починили, покрыли рубероидом. В сенцах щели позабивали, оббили дверь оленьими шкурами, в самом дворе подмели начисто. Дрова, которые я привез, сложили в поленницу. И крыльцо успели починить. Когда я с ними заговорил, узнал, что собираются они баньку Кондрату наладить. Говорили, недели за две управятся. Я спросил, чем могу помочь? Они смеются, мол, пореже тут шастай! Не буди память. Она у Кондрата, мол, и без тебя больная! Я спросил их кем они доводятся деду? Знаешь, что ответили: «Сродственники его». Ну, я им не поверил. Они пояснили: «Кто ближе родни? Соседи. Вот мы и есть такие. Со всей улицы — тимуровцы. Не дадим Кондрату пропасть. На что свет коптим, коль таких как он в стардом увозить вознамерились? Не человечья это забота, а издевательство». И старухи вокруг деда не шипят, не жужжат, голубками воркуют. Всего отмыли, обстирали, причесали. Он нынче соколом смотрится. Смеяться научился заново. Другой жизнью зажил. Вот тебе и дед! Дело выходит не в возрасте. Вот он из тюрьмы пришел, а люди его всегда помнили. Я еще удивлялся Кондрату, как ни приду, кто-то возле него крутится, что-то делают, помогают. А оно вот так и получилось: старика осудили, но люди с тем не согласились. Никто не поверил в виновность деда.
— Мы тоже не верили,— перебил Егор.
— Меня одна бабулька там насмешила. Подала деду пельмени и говорит: «Ешь, милок, все ж домашние. В тюрьме ими, поди, не часто кормили тебя?». Так и подумал я: «А кто для него стараться стал бы? Порою месяцами не интересовались, живой ли он?».
— Александр Иванович!—донесся голос водителя со двора.
Едва Соколов выглянул, тот же голос отрапортовал:
— Продукты получены по списку! Машина загружена, можем ехать на причал!
— Бегу! — крикнул Соколов и, наспех попрощавшись с Егором, выскочил из кабинета.
Вечером, когда Платонов вернулся домой, ему позвонил Александр Иванович:
— Слышь, Егор, жив Ромка! Дышит. Я сам видел. Он даже глаза приоткрывал. Но пока к нему нельзя. Слабый! На глюкозе сидит. Под капельницей канает. Врач говорит, что он живучий как сам дьявол! Так что не беспокойся! Я тебе буду позванивать и скажу, когда можно его навестить. Он в том состоянии, что легко поддастся ломке. Главное, дать ему вовремя тепло в душу, чтоб не одичал и не озверел этот человечек...
— Ну, что? В начальники зоны тебя проталкивают? А не боишься? Это ж злей, чем начальник милиции! Того весь город боится. Знаешь, как его в городе прозывают? Нет? А я слыхала: Фантомасом его кличут. Говорят, что он еще хуже того лысого змея! А чем хуже — не знаю, не слышала. Выходит, либо боятся сказать, либо брешут. А как тебя прозовут? — задумчиво глянула теща на Егора.— Ты у нас не старый,— сказала тихо.
— И не лысый!—добавил Егор.
— Одно плохо: сиротой маешься.
— Может, Тамара вернется?
— Ты все ждешь ее, сынок? — подошла женщина к зятю.— Прости меня за глупую дочь. Ну, если б могла образумить дуреху! Так ведь не получится. Далеко она и не вернется к нам.
— Почему, мам?
— Ей нужен такой, чтоб в ежовых рукавицах держал бы ее! Вот так , как этот, с которым теперь мается. Чуть не послушалась, он ей крокодила в дом приволокет или кого похуже. Попробуй пасть отвори, тот змей вместе с пастью проглотит, и закрыть ее не успеешь. А главное, тот обормот, мужик, даже отвечать не будет. Не он же Томку проглотит. Но та, зная норов, конечно, боится и характер свой под юбку прячет, не высовывает. Куда теперь ей деваться? Бежать и некуда, и стыдно. А ты тихий и добрый, потому она над тобой верховодила. Нельзя позволять бабе на шею себе садиться. Чуть козлить начала, отлупить стоило. А то сам не бил, и мне не дозволял. Уж я б ей накрутила хвост! Увидела б она и кино, и театры! Бесстыжая баба! И ты—лапоть бесхарактерный! — бранилась теща, забыв о дне рождения.
Он показался Егору очень коротким и насыщенным на всякие события.
Сдав дела Нине Михайловне, Егор перешел в другой кабинет и взялся за новую для него работу. Его предшественник, тихий, спокойный человек, проработал на своем месте много лет. Он никогда ни на кого не кричал, никто не видел его смеющимся. Может, потому ушел на пенсию без единой сединки и морщинки, не оставив в зоне ни друзей, ни врагов, ни памяти. Уходя из кабинета, он остановился в дверях и сказал Егору:
— Знаете, Платонов, я жил и работал все годы, придерживаясь одного мудрого высказывания: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Вам то же самое советую. Да! Нет у меня ни благодарностей, ни наград! Зато ни выговоров, ни предупреждений не знал. Уезжаю на материк налегке, без груза памяти, зато с хорошим здоровьем и приличной пенсией. В этой системе сохраниться мудрено, но Вы постарайтесь.