...Когда Арсеньич понял, что этот гад уйдет, он уже помимо своей воли, ибо в трезвом и спокойном уме вряд ли решился бы, выхватил из кармана пульт, направил его на черный ящик возле проходной и нажал красную кнопку, которой можно было пользоваться лишь в исключительных случаях. Он нажал и тут же отпустил, но и этого было достаточно, чтобы разряд огромной мощности нашел обнаженные руки похитителя.

К Арсеньичу бежали ребята, одетые и экипированные по боевой готовности, с оружием в руках.

— Селихов, на трубу! — быстро распорядился он. — Два звена! Перекрыть! Этого, — он показал на продолжающего кричать от боли похитителя, — в служебку. Все по местам, дом закрыть... Ах, ты!.. — рыкнул Арсеньич и обернулся к охранникам, стоящим за его спиной. — Гриша, пойдем к нему.

На руки этого гада было и страшно, и противно смотреть — как копченые куриные лапы. Доктор тут же сделал пару обезболивающих уколов, и тот успокоился, словно впал в беспамятство. Арсеньич вышел из служебки, подозвал к себе высокого, со сплющенным боксерским носом Сережу Селихова и спросил:

— Ушли ребята? — И на его кивок продолжил: — Я тебя лично прошу. Сделай так, чтобы он, — кивнул назад, — сейчас заговорил. И чем подробней, тем лучше. Разрешаю применить весь арсенал. Но учти, он может пригодиться для размена. Поэтому внешне оставь как есть. Я — на трубу.

Сережа в Афгане считался большим мастером допроса. Немногие это знали, а кто знал, предпочитал помалкивать. В конце концов, у каждого своя планида. А жить всем хочется. Вот не было до сей поры нужды в Сережином умении, и век бы ее не иметь. Да и Никольский, будь он тут, вряд ли разрешил бы, но он — ученый, мыслитель. А нам, думал Арсеньич, надо девку выручать и твердо знать при этом, от кого беда пришла. Именно — твердо. Чтоб потом и они поняли, что мы знаем. Пусть постарается Сережа. Он еще одну вещь не сказал Сереже, но был уверен, что тот и сам догадается: сделать так, чтоб Гриша нё принимал в допросе никакого участия. Должен догадаться. А укол обезболивающий он потом и сам сумеет сделать... будь она трижды проклята, эта жестокость...

...Чтобы сократить время, Арсеньич не стал возвращаться в учебку обычным длинным путем, через специальный вход. Достав снова свой пульт, он направил его на ближайший сиреневый куст, и тот отъехал в сторону, обнажив узкий лаз. Арсеньич сложил руки вместе и, словно в речку солдатиком, прыгнул на наклонную плоскость. Ровно через двадцать секунд он вынырнул из люка и спрыгнул на борцовский мат, который был разостлан слева от тира и арсенала. Бронежилет, спецодежда, маска, два пистолета в карманы, радиотелефон — и он был готов. Уходя, приказал дежурному срочно проверить, что с Татьяной, если нужно, оказать помощь, оставить рядом и для связи охрану.

После этого Арсеньич очередным нажатием кнопки своего пульта открыл новый люк в стене и шагнул в небольшую камеру, в которой на стеллажах вдоль стен лежали продолговатые гондолы, похожие на бобы бобслеистов. Все были на месте. Арсеньич непроизвольно усмехнулся. Эти бобы — для грузов, для женщин, но не для десантников. Пользоваться ими разрешалось всем, даже поощрялось, но ребята предпочитали хоть и рискованный, но быстрый полет в одиночку. Арсеньич тоже поднял с пола небольшой лоток, похожий на невысокую детскую ванночку, поставил его на специальный рельс, уходящий в темную бесконечную трубу, включил сигнал предупреждения, чтоб кто-нибудь не ринулся навстречу, затем лег в лоток спиной, вытянул ноги вперед и опустил рычаг. Лоток, быстро разгоняясь, понес его в глубину трубы. Через полторы минуты лоток начал притормаживать и вскоре остановился на площадке небольшого бункера с открытым люком наверху.

Арсеньич стал в бинокль рассматривать открывающуюся перед глазами панораму. Одна из бетонных секций моста через речку стояла вертикально, а перед ней, буквально уткнувшись радиатором в стенку, застыл «мерседес», которого сзади подпирал другой. Его ребята, с автоматами и в масках, залегли по обе стороны шоссе, держа машины на прицеле. Из раскрытых боковых окон «мерседесов» тоже торчали автоматы. И как в известном кино — тишина. Машинам — ни взад, ни вперед. Подвешенное состояние.

Тогда Арсеньич отложил бинокль, выбрался из люка и, сделав небольшую петлю в густом кустарнике, спустился к самой речке и медленно, вразвалку, направился к машинам. По дороге он поднял над головой свой белый носовой платок, сообщая тем, в машинах, что к ним направляется парламентер для переговоров.

...Сидящие сейчас в машинах были уверены, что сработали задание правильно. Неудача с одним из них никого не волновала. Они, как и всякие другие наемники, всегда знали, на что шли. Девку без особого труда взяли. Вот только с информацией подвел заказчик, они и предполагать не могли, что у клиента столько всяких сюрпризов заготовлено. Ну могло, например, прийти в голову, что обычный деревенский мосток вдруг встанет, как... член перед носом? Или что у них не ограда, а прямо электрический стул! Или, наконец, эта неожиданная засада — ну как они могли успеть? По воздуху, что ли, летают?.. А теперь еще этот парламентер... Снять его, конечно, не проблема, но тогда отсюда уже не выйти. Всех их не положишь, а сам тут наверняка останешься. А может, и он чего дельное предложит: ему ведь девка больше, чем заказчику, нужна.

Старший группы дал команду: не стрелять.

Арсеньич поднялся на шоссе, вынул из карманов пистолеты и положил их возле одного из своих парней, чтоб те, в машинах, видели, после чего подошел к водителю первой и рукой небрежно отодвинул в сторону направленный на него ствол.

— Старший, — наклонился он к машине, — выходи, потолковать надо. — И пошел вдоль дороги обратно, в хвост этой вереницы. Проходя мимо второго «мерседеса», так же спокойно отодвигал в сторону выставленные наружу автоматные стволы, говоря при этом: — Убери, а то ошибешься.