Ермаков обрушился на Игоря, как обрушивался иной раз на прорабов, не помня себя, срывая накопившееся на сердце:

– - Нигилист! Еретик, так тебя растак!
– Он встряхнул головой, как бы соображая, что он такое сказал, потом, вдруг торопливо выйдя из-за стола, положил руку на плечо Игоря.
– Газетные витрины, боевые листки, лекции о Луне и Марсе, молоко на корпусах… Перелопатил? Перелопатил! За то тебе, Игорь Иванович, земной поклон. Ну, и… - Он сделал рукой движение по кругу: мол, продолжай в том же духе. И снова не сдержался, вскипел: - Твое дело петушиное! Пропел - и все. Утро началось. Главное, не опоздай с “ку-кареку”. Этого они не любят… Что? В армии на строгость, а у строителей на грубость не жалуются.
– Он приложил свой обожженный кулак к груди.
– Добрый мой совет, Игорь Иванович! не лезь не в свое дело. А то и у тебя кепочку сорвут. А то и твою ученую голову - этой практики у них навалом…. Ты, кажись, фолклорист… в прошлом? Так твое дело - песни. Слышишь вон, голосят? Вынимай свою тетрадочку, и карандашиком чик-чик…

Из-за окна доносился звенящий женский голос. Ермаков подошел к окну, выглянул в него. И то ли снизу заметили управляющего, то ли случайно так пришлось, но там подхватили в несколько голосов, с присвистом:

“Управляющий у нас

На рабочих лается,

Неужели же ему

Так и полагается?”

Ермаков грузно осел на скамью, стоявшую у стены. На этой скамье обычно ерзали прорабы, вызванные в кабинет управляющего. Не сразу прозвучал его голос, глуховатый, усталый и… оправдывающийся.

‘Игорь круто, всем корпусом, повернулся к нему. Ермаков, как говаривали-на стройке, не оправдывался еще никогда и ни перед кем.

– Прораб, Игорь Иванович, работает не восемь часов, а сколько влезет, - устало заговорил он.
– Холодище. Грязь. Летом пыль, духота. А то в траншее, под дождем. Сапоги чавкают. Сверху сыплется земля. Как пехотный командир на позициях… Такие условия вырабатывают характер. Иногда ляпнешь…- Он встал со скамьи, морщась, видно раздосадованный и своими мыслями и своей виноватой интонацией; властно рубанул воздух рукой и заговорил снова горячо, - может быть, не только и не столько для Игоря, сколько для себя самого:

– Ты впечатлителен, как моя дочка Настенька. Петуху голову отрубят -она ночь спать не будет. И страхи твои петушиные. Пе-ту-ши-ные, слышишь?! Взбрело же такое в голову - паренек пришел на стройку по комсомольской путевке, вырос в тресте, а он сует его в деклассированные элементы. В босяки.
– Ермаков отмахнулся рукой от возражений.
– Шурка, повторяю, кадровик, гордость нашего треста. Ты психоанализ над собой производи, слышишь? Акоп-мизантроп не глупей тебя, у него эта самая “выводиловка” поперек горла стоит, а он от тебя, энтузиаста, скоро будет в крапиве хорониться… Повременщина родилась на свет божий раньше египетских пирамид. Ежели тебя добрый мОлодец, ничему не научил нынешний улов…

Игорь перебил Ермакова жестко:

– Госплан”, “Министерство”, Сергей Сергеевич, все это из сталинского прошлого, экономика. Сегодня вроде бы другая эра…

– Вроде бы… - саркастически повторил он- Скажу тебе напрямки, дорогой Иваныч - он же романтик-хиромантик, зело ты ученый, да, видать, сильно недоУченный. Ты мне нравишься, недоученный! По складу ума, ты, вижу, - народник. С сердцем. На всякую беду откликаешься. Лезешь во всякую дырку. И ему - ткнул большим пальцем за спину- своими глупостями не надоедаешь. Но ему все равно наврут в три короба. И о тебе, и обо мне: служба ГБ у нас налажена… Да и зависть качество не редкое… Хочу, чтоб тебе, энтузиасту, народному заступнику, не сломали шею. А ты к этому близок. Опасно близок. Уточнять не буду. Уточню, может, когда съем с тобой пуд соли. Но не сейчас.

Ермаков посчитал, что он съел с Тимофеем Ивановичем этот самый “пуд соли” лишь через год, когда судьба Игоря повисла на волоске, а точнее, романтик, без преувеличения, вернулся с того света, и даже бывший зек Акопян, человек верный и подозрительный, поверил, что Некрасов вовсе не “подосланный казачек”,

И вот в день обычной толкотни и ругани у касс, когда новые волны подсобниц снова пели с надрывом старую нюрину припевку “…не хватает на харчи” Игорь Некрасов, удрученный нищенской советской зарплатой, опять воскликнул что-то по поводу “дурацкой, предельно жестокой к нашим людям экономики”, тут Ермакова и прорвало:.

– Никакая это, Иваныч, , не экономика. Это, прости, заблуждение пролетарского дитяти, от которого, как и от всех нас, всю жизнь правду прятали, как от несмышленышей острые предметы… …Это чи-истая политика.

– Политика?!

– Политика, Игорь. Многолетняя… и - ой какая продуманная! Не слыхал о том?!

Нашей номеклатуре что перво-наперво надо. Что б жилось ей в безопасности и, пусть даже в голодной вымирающей стране - сытно.

Для этого им важно, прежде всего, что б у рабочего человека десятки до получки не хватало. Не хватало по-сто- ян-но! Метался, бедняга в запарке, где занять? Это политика или нет? Чтоб он, работяга, никогда и головы не поднял. А руки на власть, тем более…”

Игоря Ивановича это так ошеломило, что он даже неосторжно записал это в своем дневнике. Часто перечитывал и - не верил. ” О “верхушке” можно что угодно говорить но - не злодеи же они?!”

А год назад, когда Игорь был еще зеленым новичком, и они в кабинете управляющего стройкой “удили рыбу”, управляющий быстро ушел от опасного откровения. И когда Некрасов спросил тогда с утвердительной интонацией: - Не с Будапешта ли началась строительная паника? Ермак тут же подхватил дозволенную тему: