Все, что Игорь Иванович знал об Александре доброго, как-то вдруг отодвинулось, стерлось нынешним безгласным сидением Александра у профкомовских дверей. Вспомнилось, что Гуща как-то в сердцах сказал о нем: “Шурка - морожены глазки”.

Игорь подумал тогда, что Гуща имел в виду цвет насмешливых глаз Александра. Глаза, если приглядеться, и в самом деле имели голубовато-синий, как ледок на изломе, отблеск… Может, Гуща знал об Александре, что-либо, чего не знали другие?..

Нет, кажется, он, Игорь, слишком уж все усложняет. Ларчик просто открывается. Дело в Тоне. Надоели Александру сплетни, и втайне он рад тому, что ее переводят в другую контору. Чужая душа - потемки… Впрочем, какие сплетни! Никто ничего не говорил на стройке, и сейчас Чумаков это просто так сболтнул, для красного словца.

Но тогда что ж… Не исключено, парень впервые после школьных лет “наглотавшись” старорусских хроник о многовековом княжеском противоборстве, - как-то был с ним удививший Игоря Ивановича о том разговор- Александр Староверов окончательно уверовал в то, что от смерд на Руси и для князей, и для торговых людей - ноль. От смерда ничего и никогда не зависело. И это во все века. И при любой власти, на Святой Руси ничего не меняется?…

Черт побери, почему же, почему же, все-таки Александр молчит?! Словно передалось ему безмолвие кирпича, который он изо дняв день пестует в ладонях…

По дороге домой Александр Староверов заглянул в аптеку, попросил дать ему что-нибудь от головной боли. Вытряхнув из пачки на ладонь две таблетки пирамидона, он швырнул их в рот. У-ух, отрава жизни1

Залпом выпил стакан воды из водопровода. Невольно прислушался к голосам за дверью. Горластее всех был Витюшка, внук Силантия. Пронзительный голос Витюшки вызвал в памяти-дни, когда Силантий заваливался домой после “обмывов”, растерзанный, багроволицый, и Витюшка кричал на весь коридор- в восторге: - Деда, с легким паром!

Силантий до войны, говорят, и капли в рот не брал. Что же, что не брал! Поживи-ка с четверть века под Тихоном!

А ведь начинали они с одних чинов - козоносами.Деревянную “козу” на плечах таскали. Силантий рассказывал: “Наложишь на “козу” кирпичики, тридцать две штуки, - хребет трещит…”

А у него, у Шуры, не трещит? Он, к примеру, точно знает - каким должен быть на стройке профсоюз. По новейшим статьям. А ровнее ему от этого дышится? Лучше б в тюрьму затолкали, чем в инякинский профсоюз. Школа коммунизма. Гады! Ничего святого..

Голова болела адски. Оставалось одно. Александр быстро надел истертое кожаное полупальто; выскочив во двор, отомкнул сарай, где стояла мотоциклетка. Он собрал ее из разбитых мотоциклов едва ли не всех марок. Крылья от старого “ИЖа> измяты и подварены автогеном. Руль после одного падения вывернут, как бараний рог. Но какое это имеет значение!

Александр долил бензина почти по пробку. В ту же горловину - масла собственной очистки, желтовато-. бурого, тягучего на морозе. Знакомые запахи успокаивали. Александр покачал мотоцикл из стороны в сторону, чтоб бензин и масло смешались (“Перед употреблением взбалтывать”, - шутила обычно Нюра), вывел машину, под восторженные восклицания мальчишек, во двор.

На треск мотора выглянула из окна Тоня. Вскочила на подоконник. Улыбка во всю форточку.
– Са-аш! Подкинь до универмага.

Помедлив, Александр показал рукой на заднее сиденье, прикрученное металлическим тросиком. Тоня не заставила себя ждать. Концы голубой, праздничной косынки она завязывала на бегу; вскакивая в седло, поцарапала ногу, но даже не заметила этого.

Выезд со двора перекопали траншеей. Тянули газопровод. Через траншею переброшен мосток.- три не скрепленные между собой обледенелые доски. Они провисают, скрипят Женщины переходят по ним, шаркая подошвами и балансируя авоськами.

– Напрямик?
– крикнул Александр.
– Не боишься?

Тоня прижалась к его сутуловатой кожаной спине грудью, протянула пронзительным, счастливым голосом: - С тобой - та!

Александр рванул с места. Иначе не удержишься на мостках. “По одной жердочке! По одной…” Мосток прогнулся; старая, с истертым протектором, шина терлась то о правую доску, то о левую, точно о края зыбкой колеи. “Если забуксует - все. Ноги опускать некуда.”

Колкая ветка хлестнула по Тониному лицу, за ворот ровно ледяная вода хлынула. Но Тоня не опускала головы. Пускай хлещет, пускай царапает, путь след останется; глянет на себя в зеркало - и вспомнится этот день.

“Хлещи! Шибче!! Хлещи!

Александр кричал, не переставая, но ветер и треск мотоцикла заглушал его слова. Машину уже швыряло, как катер при бортовой качке.

Александр выключил двигатель. Поздно. Машина заваливалась. Перестала слушаться руля. “Шимми” - мелькнуло у него почему-то без страха, хотя хорошо знал, что на большой скорости нет страшнее “шимми” - мести мотоцикла, сбитого с толку, неуправляемого. Из “шимми” выход один.

– Прыгай!
– крикнул Александр, оглянувшись, накроет!