Стоило Моорозову написать об этом в “Строительной газете”, как началось что-то невообразимое. Александра, да и не только его, с головой завалили просьбами, заявлениями, старыми, подклеенными на сгибах характеристиками (такие у стариков каменщиков ценились больше: “В наше время лишь бы кому не давали!”). На корпус зачастили со всего Заречья.

– Граждане, бригада не резиновая!
– : отвечала Тоня голосом матерого трамвайного кондуктора.
– Садитесь на следующий!

Тех, кто, подмигнув Александру, высовывал из кармана горлышко с белой головкой, по возможности, осторожно, чтоб, не дай бог, не сломал шеи, спускали с лестницы.

У Ермакова дверь не закрывалась от делегаций каменщиков - они требовали немедля создать КОМПЛЕКСНЫЕ- бригады, такие, где “все делают все”.
– Нюрка, слыханно ли дело - на одну получку одела - обула семью. Мальчонка ихний ходит в цигейке, как офицерский…

Петляла по-заячьи, выла по-волчьи метель. Утихала лишь на час-два. Огнежка горделиво поглядывала вокруг, глубоко вдыхая бодрящий воздух.

Снегом замело и траншеи, и разъезженные дороги, и огромные кучи песка. Вокруг белым-бело. Когда проглядывало солнце, запорошенные песчаные холмы резали глаза холодным и острым блеском, как горные пики. Огнежка вспоминала, как она взбиралась с отцом на Цейский ледник, откуда открывался вид на долгожданный перевал…

Негодующий, требовательный возглас спугнул Огнежку:

– Перекрытия! Даешь перекрытия!

Кончались перекрытия. Огнежка позвонила Чумакову, отцу. Наконец не выдержала, бросилась, не разбирая дороги, к Ермакову.

Тот думал о чем-то, положив огромные, сцепленные пальцами руки на стол. Не руки, медвежьи лапы, готовые, казалось Огнежке, придушить все, что было начато.

– Где железобетон?
– Ермаков взглянул на нее мрачно: - Съели!

– То есть как это?
– Огнежка была убеждена: ей не осмелятся, отказать в железобетоне. В такие дни…

– А так. Съели квартальный лимит железобетона за месяц и десять дней. Раньше даже, чем я предполагал - Ермаков развел своими лапами и добавил уже радраженно: - Я не бетонный завод. И не фокусник.

Огнежка глядела на него, потрясенная: -Значит, все летит к черту?.. Все-все?!

– Значит…

На последнюю железобетонную плиту, которую кран взметнул над стройкой, Александр глядел едва ли не с таким.уже чувством с каким, случалось, глядел на последний в доме черный сухарь.

У Нюры были свои любимые работы, свои любимые запахи. Она охотно, к примеру, бралась конопатить окна, хоть платили за это мало. От пакли, чудилось ей, исходил теплый домашний дух бревенчатого сруба. Ей был приятен и терпкий запах клея, и даже горьковатый запах рассыпанного шлака, запах несгоревшего угля, напоминавший о деревенской кузне, о железнодорожной станции “Анна” .

Штукатурка была не на алебастровом растворе. На цементном. Каково работать у стены, когда тебе бьет в нос тяжелой сыростью.

Александр разогнулся устало, расправил плечи, втянул ноздрями воздух и сказал, словно бы оправдываясь: - Душный у цемента запах! Пойдем, Нюрок, на волю.

Кто-то принес на стройку слух: перекрытий не будет до самого апреля. Услышав это, Ииякин кинул рубанок на стружки (он наверстывал время, заготовлял впрок “завитки” для перил) и произнес как бы с тоской:

– Что же это выходит? Нам краюху испекли на неделю, а мы ее за раз уписали? Как дети малые!
– Теперь в зубарики играть?.. Силантий!
– окликнул он сидевшero неподалеку каменщика.
– Выходит, мы сами себя обманули.

Силантий не ответил. Выбив о колено трубку, он встал и двинулся, ссутулясь и широко раскидывая плохо гнущиеся в коленях ноги, к Чумакову, просить его пособить в беде.

Чумаков в последнюю неделю не появлялся на корпусе. Сами заварили кашу - сами расхлебывайте! Даже в разговоре с Некрасовым он не скрыл удовлетворения. Он предупреждал, чем это все обернется. Решили образованность свою показать.

Чумаков испытывал какое-то время чувство, близкое к радости, не только потому, что наступил, как он надеялся, крах “Акопянам…” Акопянами он называл всех, кто, по его убеждению, угрожал его благополучию: “Не нашего бога людишки”, время от времени повторял он семейное инякинское присловье. В глубине души, скрывая это от самого себя, Чумаков был почти рад случившемуся еще и по другой причине. Существовала ли более надежная маскировочная сеть для его, чумаковской, технической немощи, “выводиловки”, для “оплошки”, как одним словом называл все беды конторы Чумаков, в том числе, и провальное снабжение стройки? .. Когда явившийся к нему Силантий попросил, теребя в руках свой малахай, пособить бригаде, Чумаков по дружески огрел Силантия по спине - обостренно переимчивый - он давным-давно перенял и этот ермаковский жест.- Стоишь, старый?! Злее будешь!

Но сам он, Чумаков, с каждым днем становился не злее, а скорее несчастнее. Маленькие глазки смотрели вокруг печально, движения короткопалых, загребистых рук теряли уверенность.

Стройка стояла!

Глядя на мертвые корпуса, Чумаков почувствовал себя больным, почти полумертвым человеком. Месяц простоя отнял бы у него, он чувствовал, год жизни.

На другое утро Силантий явился в пахнувший краской кабинет начальника конторы с подкреплением из стариков-каменщиков.
– Наследили-то!
– бурчал Чумаков, ощущая в груди теплое чувство к Силантию и другим “володимирцам”, которые не позволили бы ему, Чумакову, обречь стройку на сиротство, даже если бы он на то решился. Он дал себя уговорить. “Со стариками ссоритья не след!” - сказал самому себе, совестясь своей отцовской озабоченности делами Огнежкина корпуса, пересилившей в нем даже его враждебность к Акопянам.
– Только ради вас, дядьки!
– Чумаков крепко обхватил телефонную трубку: так некогда он брал мастерок.