— Что вы там такое говорите? — крикнулд фрекен Сайер из-за карточного стола.

Господин Скоу рассмеялся:

— Мы беседуем о тебе, тетя!

— Оттого мне, верно, такая удача,— крикнула в ответ фрекен Сайер.

За карточным столом закончили второй роббер и теперь подводили итоги.

— Нам необходимо принять какое-то решение,— сказала фру фон Хан.

Доктор секунду сидел молча, потом заметил:

— Что ж, семья может обратиться за советом к специалисту. Специалисты часто легче находят выход в подобных случаях. Впрочем, я не думаю, чтобы это удалось.

Он снова помолчал, а затем добавил:

— Фрекен Сайер едва ли может быть сочтена опасной для окружающих.

Барышни Хаух, игравшие в паре друг с другом, отдали фрекен Сайер ее выигрыш. Но у фрекен Сайер не было сдачи. На столе перед нею лежали лишь три монеты по двадцать крон.

— Тетушка Вик, чур, я получаю твой выигрыш,— сказала фру Лунд и побежала разменять двадцать крон у статского советника, который, оставив собеседников, Последовал за нею.

— Вот черт, не могу спокойно видеть золото,— сказал Вилли.

— Но отчего же, господин Вилли? — спросила фру Маддерсон.

— Мне думается, всякий человек моего возраста в душе — вор,— ответил Вилли.

Статский советник поднял на него взгляд.

— В самом деле,— сказал он,— у многих молодых есть в голове некий пунктик помешательства.

Вилли потянулся своим стройным телом:

— Мы, господин статский советник, в лесу играем в разбойников.

— Нет, ну этот Вилли,— воскликнула фрекен Люси,— взять так прямо и сказать!

— Что ж тут такого,— улыбнулась фрекен Минна,— а ты, Люси, что делаешь в лесу?

Господин Вилли засмеялся:

— Она строит себе шалаши.

— Хм, хм,— сказала фрекен Сайер, встряхиваясь.— Никто так не шутит, как Вилли.

— А ведь он,— заметила фрекен Оттилия,— такой нежный и любящий сын.

— О да,— сказал Вилли,— я вижу свою мать всего два раза в год. И как-никак ведь это она произвела меня на свет.

— Ух, даже не по себе становится.— Фру Маддерсон зябко передернула плечами.— Можно подумать, вы это серьезно говорите.

— Ничего, фру Майер, милочка, то бишь, Маддерсон, хотела я сказать,— заметила фрекен Сайер,— вас не убудет от его речей.

Вильям Аск сказал после паузы, продолжавшейся несколько секунд:

— Досадно, Вилли, что это не вы стали писателем. От вас мы, возможно, услышали бы правду.

— Как знать? — ответил Вилли.

— Хм, да,— сказала фрекен Сайер,— у этого мальчика острый ум. Это вам на двоих,— продолжала она, разделив свой карточный выигрыш между фру Лунд и Вилли.— Всегда ведь имеешь своих любимчиков среди родни.

— Попьем-ка чайку! — крикнула она, адресуясь к фрекен Хольм, и та отправилась на кухню, где застала господина Лауритцена наедине с кухаркой.

Когда фрекен Хольм снова ушла, господин Лаурит-цен спросил:

— А все ж таки небось тяжко бывает в таком доме?

Девушка покачала головой:

— Мне нравятся дома, где всяк — сам по себе.

— Как вас понять, фрекен?

— Все таятся — и ты тоже,— сказала девушка и поставила чайник на поднос.

Пока господин Лауритцен обносил гостей чаем, фрекен Сайер сказала:

— А теперь спели бы вы нам одну из ваших песенок, фру Маддерсон.

— О, я ведь только так, для себя. Но если вы хотите, я с удовольствием,— ответила фру Маддерсон.

Она принялась листать «Музыкальный альбом», а все, слегка утомленные, сидели и прихлебывали чай.

И вот фру запела:

Ах, два дрозда в тени лесной Сидят на веточке одной,

Сидят, горюют до утра,

Расстаться им пришла пора.

Поют вдвоем, и ветер вдаль Уносит двух сердец печаль.

Голос фру замер, и слышно было, как фрекен Минна сказала:

— Это прелестно — послушать пение. Без этого, право, как будто чего-то не хватает.

— Да, это очень приятно,— отозвалась фрекен Оттилия, раскрыв глаза при звуках сестринского голоса,— фру Маддерсон так мило поет. И в самом деле поразительно— в таком возрасте сохранить такой голос.

Господин Майер, который в своем кресле слушал, качая в такт головою, сказал:

— Да, это талант, редкий, редкий талант. Она рождена для сцены.

Господин Скоу, стоявший рядом с чиновником, усмехнулся:

— Нет, вы только посмотрите на Майера. Вот уж воистину, каждый по-своему с ума сходит.

А фру Маддерсон, игравшая вступление ко второму куплету, обернулась к господину Майеру:

— Так, как дома, господин адвокат, я никогда не пою.

Один поет: «Моя любовь!

Прощай! Не свидеться нам вновь!»