К Разумовскому у Семена Михайловича был свой счет, начатый, ясное дело, вовсе не тогда, когда Толик проходил у него стажировку, и даже не тогда, когда они с Толиком открыли свой (он должен был бы сказать: Толиков, но чего уж греха таить) — свой, на двоих, магазин мебели. А что, собственно, в этом предосудительного? Закон запрещает ему, должностному лицу, участвовать в бизнесе? Может, оно и так. Но ведь не запрещает тот же закон Гусю доить… и в хвост и в гриву того же Гранта? Сколько Разумовский уже шефу денег переплатил — страшное дело, уж Гусь, бедный, похоже, не знает, что с ними делать. Но ладно, кто их считает-то, чужие деньги. Платит и платит. Но скажите, господа хорошие, почему в таком случае ему, Суконцеву, нельзя хоть как-то равняться на своего шефа, тем более что будет он вовсе не доить бизнесмена, то бишь родного сына, а по справедливости получать с него за оказанную помощь? Вот исходя из этого, он Толику и помогал. Сначала пристроил к Гранту — какой тот ни стукач, а научил парня кое-чему, а потом и связи свои на таможне задействовал. Не зря, не зря потом кое-кто говорил, что они с сыном приватизировали небольшой кусок границы. Невелики в конечном счете траты, зато выгода — ого-го какая!..

Но это все потом, а когда только начиналось, когда Толик открыл первый свой магазин, Суконцев, сам по природе человек скуповатый, надоумил сына обмыть это дело в ресторане, и Толик сделал заказ. Не так чтобы много всего — всегда же потом все на столах остается, аж сердце кровью обливается: когда унесешь, а когда и не получится, какая радость халдеев-то кормить! — не так чтобы много, но все, что полагается: коньячок, икорка, рыбка, туда-сюда. Немного-то вроде и немного, а все равно страшно по-ресторанному дорого. Но разве ж Гусю так угодишь? Привык с просителями иметь дело — те, конечно, за копейкой не стоят, угощение ему устраивают царское, выставляют все, что он, скотина бессовестная, ни пожелает…

Ну и тут он, Гусь-то, посмотрел на стол и вроде как даже оскорбился: бедно. И давай сам все по новой заказывать. И пошло-поехало: тут и устрицы, и омар ему зачем-то понадобился, и осетрина по-монастырски, и коньяк, видите ли, не тот заказали — ему подавай его любимый «Хеннеси». Дозаказывался до того, что Толик, дурачок, увидев потом счет, чуть в обморок не рухнул. Официант стоит над душой, а Толик смотрит в счет и ни бе ни ме — словно язык у него отнялся. Семену Михайловичу сынка бы выручить, поддержать, а он чего-то по природной своей жадности замешкался, понадеялся, что кто-то другой, как всегда, возьмет счет на себя, что все обойдется. А официант стоит ждет. И тут Толик, дурачок — ну правильно же говорится: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — чуть не плача возьми да ляпни:

— Может, мы того… Может, скинемся?

— Это как? — не понял совсем уже осоловевший Гусь. Потыкал вилкой своего омара и зачем-то загасил об него сигарету.

— Ну так, — промямлил Толик, держа перед собой счет. — Вроде как вы мне в долг…

Гусь с любопытством посмотрел на него, на его расстроенное лицо, на пухлые, как у папаши, губы, отодвинул от себя омара — не понравилось, как воняет окурок. Сказал:

— Фу… обожрался. — И протянул руку за счетом. — В складчину, говоришь? А ну дай-ка сюда, бизнесмен…

Обрадовавшийся Толик с готовностью протянул ему листок. Гуськов взял счет и, даже не заглянув в него, сказал, обращаясь к Суконцеву, который до этого безуспешно делал сыну какие-то предостерегающие знаки:

— Ты что же, Семен, так плохо с подрастающим поколением работаешь? — И, не дожидаясь ответа, вдруг смачно харкнул на счет и со всего маха шлепнул его на лоб помертвевшего новоиспеченного бизнесмена. — Складчина так складчина, кто ж возражает? — Повернулся в пьяном кураже к столу: — Пошли, ребята, догуливать на свои, нас здесь не поняли!

Ух как же возненавидел тогда любимого начальника Семен Суконцев! Всякое знал за ним — не один год бок о бок терлись. Суконцев давно уже был его верным слугой, подстилкой, не раз терпел от него унижения, но то были их, внутренние, разборки, их, внутреннее, дело, а тут — при всех, как чужого-неродного… И не то обидно, что унизил, а что через сына унизил! Отец он или не отец?! Сын ведь! Какой ни дурак, а единственный сынок, родная кровь… И, главное, мало того что при всех, так еще и при этой гниде, при Гранте, которого Суконцев в душе и за человека-то не считал. И хуже того, когда все пошли за шефом, бросив несчастного Толика, Тошу за разгромленным и опороченным столом, и сам он пошел — не мог же он ослушаться начальника, — эта сволочь, Грант, вернулся назад и выложил на заплеванный счет деньги, да столько, что Толику за своими и лезть не пришлось. Радовался потом, дурачок, вроде как он всех надул: и стол накрыл, и при деньгах остался. А что папашкин пьяный начальник учудил, так чего тут особо позорного-то? Пьяный генерал, хе-хе, что пьяная женщина — чистый хрусталь… Одно слово — дурачок, чего с него взять, малой еще. А вот он, старший Суконцев, переживал эту историю сильно. Эта вот фигня — с Грантовыми деньгами, с этой подачкой жулика не кому-нибудь, а сыну милицейского генерала — была для него, Семена Суконцева, унижением во сто крат большим, чем выходка начальника. Тот хоть имел право изгаляться над Толиком, а этот? Кто он такой, чтобы ставить его, генерал-майора милиции Суконцева, в такое униженное положение?..

Если раньше он Гранта презирал, то теперь просто-таки возненавидел. Так же он ненавидел теперь только шефа. Но шеф был богом данный, и тут следовало ждать, когда тот же бог поможет устроить ему подлянку. Уж он, Суконцев, наберется терпения, ни взглядом, ни полвзглядом не покажет, как он на самом деле к нему относится, но уж когда подвернется подходящий момент… Ох и попляшет он на его косточках… Что же касалось Гранта, тут Суконцев мог обойтись и без бога, своими силами.

Конечно, проще всего было бы наслать на Гранта своих, рубоповских — пусть возьмут за вымя Грантову фирму, разорят. Но он точно знал, что это палка о двух концах: если даже Гусь ему не помешает, то, без сомнения, станет его врагом. Еще бы, он такие бабки с этого «Милорда» имеет, а подчиненный их у него возьмет да за здорово живешь и отнимет!

Он долго пакостил Разумовскому по мелочам, а по-настоящему начал разворачиваться сравнительно недавно, когда агентура донесла ему о появлении у Гранта серьезного врага среди своих — некоего солнцевского пахана по кличке Кент. Грех было упускать такой случай, и выходы на этого Кента, безопасные и для солнцевского пахана, и, естественно, для самого себя, он нашел довольно быстро. Они негласно объединились, и действовали как бы заодно. Они совали Гранту где только можно палки в колеса, подчас заставляли его не на шутку нервничать, но все это было не то. Так, семечки, мелкие шалости. А теперь вот наконец подвернулся случай — лучше не придумаешь!