— И ты знаешь, как это сделать? — поинтересовался Плетнев.

— Я — нет. Но вы ведь сыщик. У вас должны быть эти… как их… версии!

— У меня нет версий, — сказал Плетнев. — И не может быть. Я еще не вошел как следует в курс дела.

— Медленно входите, — насмешливо заметил Дрюля. — Надо бы прибавить пару.

В кармане у Плетнева зазвонил телефон. Дрюля и Мила встрепенулись и уставились на карман. Плетнев достал мобильник, нажал на кнопку связи и приложил трубку к уху.

— Да, Петь… Так… Так… Да нет, просто один из коллег Рю видел, как тот сегодня утром засовывал в портфель нож… Да нет, не уверен… Хорошо, пока.

Плетнев медленно убрал телефон в карман.

— Ну? — нетерпеливо спросил Дрюля. — Что он сказал? Был в портфеле кинжал или нет?

Плетнев покачал головой:

— Нет. Ничего похожего. Только деловая документация.

— Ну дела! — возбужденно воскликнул Дрюля. — Выходит, его и вправду убили!

Плетнев пристально посмотрел на программиста и сухо осведомился:

— Откуда такая уверенность?

— Ну, смотрите сами. Рю притащил на работу кинжал. Значит, он кого-то боялся. Но не на работе. В офисе-то кинжалом не особенно помашешь. Значит, он собирался встретиться с кем-то вне офиса, во время ланча. Рю взял кинжал с собой, сунув его в портфель. На мосту злодей напал на него. Рю пытался отбиваться кинжалом, но злодей выбил этот кинжал у него из рук. Как говорил один одессит — картина маслом!

— Гм… — Плетнев задумчиво почесал ногтем переносицу. — Ну, и где теперь этот кинжал? Ведь на месте происшествия его не нашли.

— Ясен перец, не нашли! Кто-то из прохожих поднял его и утащил с собой. Вещь ценная и красивая. Сразу видно, что антиквариат.

— А может, Рю оставил этот кинжал на работе? — предположила Мила.

Дрюля отрицательно потряс головой:

— Ни в коем случае. Рю ни за что не оставил бы его на работе. Это же кинжал деда, а все, что связано с родственниками и предками, для Рю — святое!

Камера была совершенно заурядная, рассчитанная на шесть человек. Но на всем — на вещах, на стенах, на кроватях и на людях — ощутимый налет затхлости и заброшенности, словно тонкий слой пыли.

Александр Борисович никогда не считал себя человеком разборчивым и капризным, но торчать в камере было по-настоящему отвратительно. Он старался не смотреть на сокамерников — слишком уж грустные мысли навевали их физиономии. Общаться с ними у Турецкого тем более не было желания.

Особенно один, похожий на гориллу. Таких обычно подсаживают в камеры, чтобы ломать упорных. Во время свидания с Меркуловым Турецкий попросил его узнать об этом мужике. В одной из книг Турецкий получил эту информацию. И теперь он лежал на «шконке» и читал книгу «Эти странные японцы». Рядом лежала книга «Путь самурая», уже заложенная в нескольких местах листками бумаги.

Книги не только снабжали Александра Борисовича необходимой информацией, но и отвлекали от душной камерной «бытовухи», окружающей его со всех шести сторон.

Турецкий читал о японцах с интересом. Его всегда интересовали эти люди, живущие на островах, в своем замкнутом, довольно скудном мире, и выковавшие свой особый национальный дух, как выковывают клинок меча.

Самураи, ниндзя, сегуны, микадо… — история островного народа была трагична, но вместе с тем торжественна и величественна, как миф о древних богах. Особенно Турецкому импонировал обычай самураев, запрещающий им нападать на противника внезапно и со спины. Нужно было непременно вызвать противника на бой, дать ему понять, что ты готов обнажить свой меч для схватки. В этом было много благородства, не свойственного европейцам и американцам.

Однако Александр Борисович был в камере не единственный человек, заинтересовавшийся книгой о японцах (хотя речь в данном случае идет не столько о книге, сколько о ее пестрой глянцевой обложке).

На соседней шконке, свесив на пол огромные босые ноги, сидел тот самый медведеподобный верзила, метра под два ростом и столько же в обхвате. На нем были спортивные штаны и черная майка. Толстые руки покрыты наколками, обилие и разнообразие которых говорило о долгой и увлекательной жизни на зоне и в тюрьме. Физиономия у уголовника была туповатая, небритая и какая-то помятая, словно однажды по ней проехался каток и следы от того катка до сих пор не стерлись.

Уголовник смотрел на Турецкого, усмехался и скреб пятерней затылок.

— Эй! — окликнул он наконец. Турецкий не откликнулся.

— Эй, с книгой! К тебе обращаюсь! Александр Борисович отвлекся от книги и посмотрел на верзилу.

— Что читаешь, следак? — осведомился тот, ухмыляясь ухмылкой, похожей на звериный оскал.

«Смотри, и это знает», — подумал Турецкий. Он показал уголовнику обложку книги и снова углубился в чтение.

— Ох ты! — хмыкнул верзила. — Про япошек, значит? И чего пишут?