– Хорошо, хорошо, – Турецкий согласно закивал головой, – убедил. Теперь второй вопрос: портсигар был подменен или наш подрывник заложил взрывчатку в оригинальный – в чеботаревский?

– Единственное, что могу сказать, по оставшимся микроскопическим щепкам: это черное дерево, а изготовлен портсигар лет сто двадцать – сто пятьдесят назад.

– Вот как… Тогда последнее: можно ли было установить заряд прямо под носом у Чеботарева, если допустить, что кто-то его при этом отвлекал?

– Что значит – отвлекал? Пригласил пообедать?

– Нет, будем считать, что Чеботарев находился в кабинете.

Лагутенко развел руками:

– Ну не знаю. Если этот подрывник – Кио или Копперфильд…

– Ладно, бог с ним, давай еще окончательно определимся с направленным взрывом. Если предположить, что покушение организовал Романов, мог он быть на сто процентов уверен, что не пострадает?

– Настолько, что взялся сам привести бомбу в действие?

– Вот именно.

– Я бы на его месте не рискнул. Ему могло оторвать руку – легко, а то и вовсе разнести на куски. К тому же зачем ему нужно было светиться и почему он открыл портсигар, когда Чеботарев был так далеко?

– Черт его знает… – Турецкий уставился на свои ботинки и высказал следующую бредовую гипотезу: – А если он «заказал» Чеботарева, а потом передумал?!

Романова этого надо поскорее брать за жабры.

Вернувшись к себе в прокуратуру, Турецкий откопал визитку его лечащего академика и позвонил с намерением просто поставить его перед фактом: Романов должен дать показания немедленно. Но академик был до абсурда категоричен: не раньше чем через двое суток – у Витольда Осиповича серьезные осложнения, вызванные контузией, и даже указом президента его, академика, не удастся заставить рискнуть здоровьем господина Романова.

«Да кто он такой, этот Романов, если ему указ президента нужен, чтобы встать с постели?! – возмущался про себя Турецкий, поколачивая бит-боя (оказалось, действительно успокаивающее занятие – и стресс снимается, и мебель при этом цела). – Надо мимоходом спросить у Кости, а то неудобно как-то получается, – может, правда наследник престола или еще кто-нибудь в том же роде…»

Вчерашний крестовый поход по ресторанам всех изрядно утомил, и сегодня решили собраться в спокойной домашней обстановке. Естественно, на домашнюю обстановку можно было рассчитывать только у Турецкого.

По этому поводу Александр Борисович примчался домой на час раньше, чтобы помочь Ирине Генриховне, которая только сегодня днем вернулась с Нинкой из санатория. Помогать оказалось не в чем. По сияющему чистотой коридору он прошел на кухню, кухня, уникальное зрелище, выглядела в полном смысле стерильной: идеально чистой и идеально пустой.

– Ну и бардак ты развел, – Ирина вытерла новым кухонным полотенцем раскрасневшееся лицо, – только закончили прибираться. Скажи спасибо ребенку, без нее еще часа два возилась бы!

– Да! – солидно подтвердила Нинка, она с жутко деловым видом соскабливала с кафельной плитки на стене микроскопическую каплю засохшей краски. – Папка, ты в коридоре не наследил? Там я пол мыла!

– Надо бы купить чего-нибудь. – Ирина Генриховна демонстративно открыла пустой холодильник. – Стыдно перед американской общественностью.

В это время в дверь позвонили.

– Поздно! – обреченно сказал Турецкий, упрекать дам в неправильном распределении трудовых усилий как-то язык не повернулся. – Будем пить чай.

Но оказалось ничего еще не поздно: это был Грязнов, руки у него ломились от пакетов и свертков, а пакеты и свертки – от яств. Ирина ринулась хлопотать: нарезать, подогревать, раскладывать, в одно мгновение загромоздила оба стола, безжалостно кроша, капая, роняя на пол куски обертки и разрушая титаническими усилиями наведенную чистоту. Нинка тоже суетилась и путалась у нее под ногами, а посреди этого хаоса с победоносным видом возвышался Грязнов, раздавая дельные советы и источая похвалы в собственный адрес. Турецкий, не в силах вынести это зрелище, вышел за хлебом. Чтобы продлить невозвращение, не спеша покурил возле хлебного ларька, купил банку пива, еще раз не спеша покурил, назад пошел самой дальней дорогой и самой медленной походкой, на какую был способен.

И опоздал. В прихожей кроме грязновского висел еще один плащ. Вся компания уже заседала за столом и вела высокоинтеллектуальную беседу. Выпивку принес Реддвей, причем на все вкусы и потребности: юному поколению – детское шампанское, Ирине – бургундское, остальным можжевеловую водку (как потом оказалось, очень даже замечательную). Не обращая внимания на появление хозяина, Реддвей увлеченно рассказывал о том, что невозможно думать невербально об абстрактных понятиях. Нинка слушала открыв рот.