— А вы не соображали?

— Не-а… Растерялся.

— Куда лодка подевалась?

— Уплыла.

— Сама? Без людей?

— Когда мы вернулись, лодки не было. Может, плешивый ждал специально, когда мы уйдем.

— Вы думаете, он убил?

— А кто же еще? Других людей мы не видели.

— За что?

— Почем я знаю? Может, из-за Эльвиры. Одна женщина на столько мужиков… Это же какую смелость надо иметь? Тут Владимир Ильич не рассчитал. С огнем шутил. Вот… и получилось.

— Значит, считаете, из-за женщины получилось?

— А то… Вот и на Степана затмение нашло…

— «А то, а то», — передразнил с досадой Самойленко, подписывая Беглову пропуск. — Ладно, свободен. Помни про подписку о невыезде.

Беглов по-военному козырнул.

Вечером Самойленко вызвал Данилу Смирнягина. Широкоплечий амбал с утиным носом и маленькими злыми глазами, он был себе на уме и, без сомнения, знал больше, чем говорил.

Следователь беседовал с ним больше двух часов, повторяя примерно те же вопросы, которые перед этим задавал младшему охраннику убитого банкира. Необходимо было точно выяснить, кто находился в сговоре с убийцами. В том, что Степан Бескровный выполнял поставленную ими задачу, Самойленко не сомневался. Но видимо, смерть Степана напугала других охранников. Во всяком случае, упоминание о Степане вызывало у них настороженность. Особенно у Данилы Смирнягина.

Он пришел в своей обычной спецформе, ладно сшитой, с нашлепками охранной фирмы «Беркут». На вопросы отвечал отрывисто и точно.

— В котором часу вы услышали выстрелы? — задал вопрос Самойленко.

— В десять тридцать пять.

— Сверили по часам?

— Привычка.

— Почему не отреагировали сразу? Не побежали?

— Первый выстрел меня насторожил. Но когда последовали еще три, я подумал, что Виткович в своем репертуаре. Забавляется.

— А что значит «забавляется»?

— Хозяин любил пострелять. Если на вольном воздухе, где-нибудь в лесу, на даче или в поле, обязательно норовил подстрелить сороку или ворону. Я как-то подошел: сорока подстреленная лежит. Еще шипит из последних сил, еще живая. И такая красивая. Белая вся, только бусинки крови на груди. А крылья не черные, а с каким-то зеленым отливом. Наверное, самая красивая птица в наших краях. Как-то жалко ее стало. Я говорю: «Зачем, Владимир Ильич?» А он мне в ответ: «Руку тренирую». Вот и я, когда услышал четыре выстрела, подумал: забавляется. Мне и в голову не пришло, что их там положили всех троих. Перед этим к рыбакам прибывшим я пригляделся, но ничего особенного не заметил. Причалили они деликатно, метрах в пятидесяти от нас, чтобы не помешать. На Селигере места много. Особенно в диких местах. А когда в два часа директор не явился, мы и рванули туда, откуда слышались выстрелы.

— Почему только в два часа? — спросил Самойленко.

— Контрольное время, — ответил Смирнягин. — Так договаривались.

Полагаясь на свою интуицию, Самойленко решил, что сидевший перед ним охранник либо не имел сговора с убийцами, как Степан Бескровный, либо искусно притворяется.

— Значит, председатель правления банка Виткевич, его жена и охранник ушли в лес в половине восьмого? Так?

Смирнягин кивнул.

— Примерно через полчаса причалила лодка с тремя неизвестными? Так?

— Да.

— Откуда? Она повторила ваш путь от пристани или пришла с противоположной стороны?

Смирнягин задумался.

— Не помню, — ответил он наконец. — Когда я заметил их, лодка шла уже перпендикулярно к берегу в сотне метров.

— Откуда у вас такие точные определения: пятьдесят метров… сто метров… Наугад?

— Нет, почему? Точно! Привычка. Тренировки. В коридоре, например, от лестницы до вашего кабинета примерно семьдесят шагов. Можете проверить.

— Хорошо. Если будет время, посчитаю. Но вернемся на Селигер. Как же вы так прошляпили? Увидели неизвестную лодку, на ваших глазах трое незнакомцев, едва причалив, сразу ринулись в лес. А вы, персональная охрана, и ухом не повели?

Что-то похожее на обиду промелькнуло на лице плечистого охранника.

— Нет, почему? — заторопился он. — Те, неизвестные, не сразу в лес ушли. А сперва поставили сеть. Как заправские рыбаки. Правда, близко от берега. Но я подумал, может, место знают. Я даже крикнул: «Чего близко-то?» А мне плешивый ответил: «Нормально».

— Вы уверены, что плешивый?

— Он даже обернулся и посмотрел.

— Опишите его.

Смирнягин замялся, отыскивая нужные слова.

— Ну, главное, плешь. Остальное, как у людей. Нос короткий. Глаза немного раскосые. Может, обрусевший азиат. Невысокий. Плащ старый, каких уже не носят. Резиновые сапоги. У двух других болотные сапоги. А у плешивого легкие, короткие. Кажется, на липучках.

— Смогли бы его узнать?

— Конечно.

— Что еще можете сообщить?

— Они даже костер развели. Правда, не на берегу, а за кустами. Нам не видно, сидит там кто-нибудь или нет. Еще одного запомнил. В шляпе старой и мятой, как будто на ней кто-то сидел. Нос у него с горбинкой. И борода, как у Карла Маркса. Закрывает лицо так, что не разглядеть.

— Однако за пятьдесят метров ты горбинку увидел? Стало быть, не все закрывала борода? Что он делал, когда лодка подплывала? Сидел на веслах? Ставил сети?