— Интересно ты вооружен, Саша! — одобрительно кивнул Грязнов. — А кто ведет дело Виткевича там, на Селигере?

— Прокурор Тверской области доложил мне, что расследование проводит следователь местной прокуратуры Самойленко. Говорит, опытный прокурорский работник, — пояснил Меркулов. — Но я полагаю, что — убийства и Викулова, и Виткевича — дело рук «банковских». Поэтому ты, Саша, подключайся к делу, которое ведет следователь межрайонной селигерской прокуратуры Игорь Самойленко. Создадим бригаду. Ты — руководитель, а Самойленко — у тебя в подчинении.

— Хорошо, — сказал Турецкий.

— Вот! Вот! — кивнул Меркулов. — Поскольку ты зацепил ниточку с кредитами, раскручивай ее дальше. Тебе надо встретиться с главой банковской ассоциации Максимом Витальевичем Талызиным. Либо с его заместителем Аркадием Семеновичем Липкиным. Думаю, все-таки предпочтительнее глава ассоциации. Ибо, если оттуда тянется ниточка к «банковским», она несомненно должна идти с самого верха. Мы просто обязаны найти этих «банковских». Иначе будет еще не одно убийство.

На «Боинге-707» прогревали моторы. Механикам не понравился мимолетный сбой у правого движка. Причиной мог быть случайный воробей. Его перышки были уже перетоплены в адском пламени турбины, а механики все еще никак не могли увериться в полной безопасности.

На «Боинге» из Франкфурта-на-Майне должны были перевезти большую сумму денег — через Москву в новейшие государства, бывшие среднеазиатские республики. И хотя это пытались сохранить в строжайшей тайне, о секретном грузе знал даже самый последний механик, готовивший самолет к полету. Расходились только в предполагаемой сумме — от трех до пяти миллионов евро. Запад неустанно заботился, чтобы как можно более прочно и быстро экономически отделить бывшие республики от метрополии. Безвозмездная, бескорыстная помощь — кто же против нее будет возражать?

Полицейские дважды провели «репетиции» доставки крупной суммы на борт лайнера. Машина с мигалками мчалась в сопровождении вооруженных до зубов мотоциклистов. Въезд на аэродром осуществлялся со служебного входа. Лайнер для этого подогнали ближе, и он стоял недалеко от здания аэровокзала.

Бронированный «фольксваген» въезжал на территорию аэропорта. Многочисленная охрана занимала свои места, и несколько ящиков вносилось в пустое чрево лайнера. Вся операция повторялась дважды, пока ее не отработали до автоматизма. День и час вылета никто из работников аэропорта не знал.

— Вы прекрасно выглядите! — сказал Талызин, выходя из-за стола и пожимая руку Игнатову. — И наверное, самочувствие соответствующее? Вот что такое разница в какой-то десяток лет. У меня уже и печень не та, и поджелудочная ремонта просит. А вы все больше крепчаете, словно входите в пору расцвета. А? Скажите свой секрет!

На самом деле вид Игнатова ему не понравился. Это был уже не тот моложавый полковник, который встретился ему на одном из приемов. Лицо его раздалось вширь, фигура оплыла. Шея набухла, и губы растянулись, словно он все время с трудом закрывал рот.

«Жадность, жадность довела тебя», — думал он про Игнатова, передавая пачку зеленых банкнот.

— Тут все, — коротко пояснил он.

Игнатов кивнул. И, как показалось Талызину, небрежно, даже с некоторой обидой взял крупную сумму в долларах, которую сам же назначил. Надутый, спесивый, он, однако, выглядел внушительно, словно каждое мгновение с наслаждением сознавал свою власть. Словно веяло властью от каждого взгляда, каждого поворота головы, вернее, всего туловища, потому что голова и шея фактически срослись.

Но мысленно, отдавая должное Игнатову, председатель банковской ассоциации его не переоценивал. Таких деятелей за последние десять лет он немало повидал. Все они, несмотря на их внешнюю монументальность, податливы как воск. И тот же Игнатов мгновенно расквасится при плохом повороте судьбы. Он чиновник, у него нет своего дела. И вся его власть зависит от чина, а если по-простому сказать, от кресла, которое он занимает. Лишись он кресла — и ничего не останется от этой монументальности.

Подойдя к окну, Талызин распахнул одну створку, чтобы впустить больше воздуха. Хотя от нагретого солнцем асфальта пахнуло так, что он поморщился.

— В отпуск скоро? — спросил он Игнатова, чтобы снять гнетущую напряженность, возникшую при его появлении.

— Как шеф решит, — бодро отрапортовал Игнатов, намекнув этим тщедушному банкиру, что за ним сила и власть целого государства. — Я же себе не принадлежу, — улыбаясь, добавил он.

И эта улыбка, по его мнению, дорого стоила.

Едва склонив налитый тяжестью корпус, повернулся и вышел. Поймал восхищенный взгляд секретарши и улыбнулся ей приветливее. Занятый своими думами, уселся в автомобиль и уже не помнил, как очутился на Петровке, 38, продолжая размышлять о своем. Талызин заметил небрежность, с какой Игнатов принял деньги за ликвидацию бывшего теперь главы банка «Эрмитаж». Но истолковал ее неправильно. Небрежность происходила оттого, что Игнатову «засветила» несравнимо более крупная сумма, которую следовало взять.