Проследив узкоплечую удаляющуюся фигуру, Турецкий взглянул на Марину и поразился выражению ее похудевшего и побледневшего лица. Она огорчилась. Турецкий хотел было возмутиться и прочитать ей мораль, чтобы она научилась наконец понимать, что такое хорошо и что такое плохо. Но потом подумал, что не слишком здорово строить из себя сверхумного мужика и растолковывать бедной девушке, каков на самом деле ее новый избранник. Будь жив отец Марины и не случись с ней та ресторанная беда, не останься она в одиночестве, ей, может быть, и в голову бы не пришло обратить внимание на такого жалкого типа, как Леонид. И уж если она такого нашла, значит, ей худо.

Он взял без очереди лодку, заботливо усадил Марину, взялся за весла, и они поплыли. И хотя озерцо было маленькое, а лодка большая, которая едва не сталкивалась с другими такими же рассохшимися ковчегами, приключение удалось на славу.

— Не обращай внимания на тесноту, — сказал Александр Борисович. — Представь, что мы пираты в открытом море. Даже океане! И готовим нападение на Картахену, где захватим много золота.

Марина рассмеялась. Близость воды, какая-то новая форма бытия, напомнившая книжные пиратские набеги, изменили ее настроение. Она развеселилась и уже смотрела на Александра Борисовича без скованности и отчуждения.

— Можно вам задать вопрос? — спросила она.

— Конечно, в любое время! — ответил он.

— Что вы думаете о Леониде?

— Если откровенно?

— Только так.

— Вам не следует встречаться с ним, хотя бы в ближайшие три дня.

— Интересно!

Лицо Марины опять посмурнело.

— И не соглашаться ни на какие уговоры, — спохватился Турецкий. — Я имею в виду, не ехать туда, куда он позовет. Других предложений, я думаю, от него не последует.

Она широко открыла глаза, поразившись его откровенности, и Турецкий решил договорить.

— Главный его интерес заключается не в женском обществе, а в наркотиках.

— В наркотиках? — поразилась Марина.

— Неужели ты не заметила этот сухой блеск в глазах?

— Я думала, это от ума, от характера.

— От ума? — воскликнул Турецкий. — Милая Марина! Ты думаешь, куда он побежал? По делам? Нет, за новой дозой. Неужели ты не заметила, как его ломает? Придется взять тебя в помощницы и кое-чему научить. Пойдешь ко мне в помощницы? — напрямик спросил он.

И она бесстрашно ответила:

— Конечно! Если ты будешь во всем таким настойчивым, как сегодня, пойду!

У него хватило духу сохранить серьезное и многозначительное выражение на лице. Из лодки оба вышли с ощущением, что в их отношениях наметился какой-то труднообъяснимый, непозволительный перелом.

Турецкий довез Марину до дома и взял с нее слово, что она хотя бы три дня не будет встречаться с Леонидом.

— Договорились?

Он пожал на прощание тонкую нежную ладонь.

— Да, если ты обещаешь мне звонить, — заявила она бесстрашно.

— Конечно! Если буду в Москве, — он оставил себе возможность к отступлению.

— Ты уезжаешь?

— Возможно. Несколько дней будут очень напряженными.

Марина взбежала по ступенькам, помахав рукой на прощание.

Тревожась за нее, Турецкий подумал, что можно было бы взять ее в аэропорт. Но тогда пришлось бы при ней показывать служащим фотографию Борца. А это могло бы вызвать у Марины новый нервный срыв.

Выбравшись на Ленинградское шоссе, Турецкий позвонил по мобильнику Грязнову.

К счастью, начальник МУРа был на месте.

— Привет! Ты где? — отозвался Грязнов.

— Все еще не могу доехать до «Шереметьева», — сказал Турецкий. — Были обстоятельства. Потом объясню.

— Тогда чего же звонишь попусту? — ворчливо отозвался Грязнов.

— Не попусту! А по делу! — Александр Борисович не любил даже пустячных упреков. — Помню твой приказ послать охрану за Мариной Викуловой.

— Да! Точно.

— А кто его отменял?

— Что? Нет никого?

— Абсолютно. Если это распорядился твой зам, ни в коем случае не говори ему. Распорядись, пожалуйста, так чтобы об этом никто не знал. Есть такая возможность?

— Естественно.

— За ней начали плотную слежку. Распорядись сегодня, пожалуйста.

— Где она сейчас?

— Дома.

— Через пятнадцать минут там будет охрана. А ты после «Шереметьева» сразу ко мне. Ладно? Есть разговор.

— Слушаюсь! — серьезно-шутливо отозвался Турецкий.

Жара давила. Турецкий включил примитивный кондиционер, установленный в машине. Однако это мало помогло. Подумалось, что в такую погоду лучше всего сидеть в кабинете под вентиляторной струей. Впрочем, и там довольно тяжело. Но все же легче, чем в железном кузове, который нагрелся под палящими лучами, как консервная банка. «Иногда сетуем, — подумал Турецкий, — на суровость российского климата. А попробуй поживи в такую жару где-нибудь в Месопотамии, в Неаполе, в Лиссабоне. Живут же люди. Но не мы. Нам подавай свежесть и прохладу».