— Пусть едет, — после некоторого размышления сказал Меркулов. — Эти двое скорее сцепятся. Как только деньги будут найдены, я дам санкцию на арест Игнатова. Раньше нечего и соваться. Можно все испортить. Это тот случай, когда у стен есть уши.

— А кто такой Рыжуха? — как бы самому себе задал вопрос Турецкий. — Помнится, Игнатов говорил о нем, как об особе мужского пола. В убийстве Викулова участвовала «рыжеволосая женщина», в которой свидетельница подозревала переодетого мужчину. Может быть, это он?

Ему никто не ответил, но Турецкий понял, что друзья думают точно так же.

— Ты лучше скажи, как там наш «отпускник», юный гений разведки? — обратился Меркулов к начальнику МУРа, который держал с «отпускником» связь.

— По всей видимости, главарь «банковских» намеревается дать тягу и срочно ищет новых помощников. Он уже предлагал нашему юному другу сопровождать его в какой-то поездке на два дня. Скорее всего, у него есть надежное лежбище. Никому из прежних своих подельников не доверяет, потому что любой из них может быть страхом или деньгами подкуплен тем же Игнатовым. У нашего друга солдатский отпуск заканчивается. Поэтому главарь, если захочет воспользоваться его помощью, будет торопиться. И скорее всего, достигнув лежбища, попытается убрать свидетеля. Так что риск велик. Но без риска, как говорят… не выловишь рыбку из пруда.

Меркулов вдруг шумно вздохнул:

— Честно говоря, сам бы пошел, чтобы не подставлять молодых.

Турецкий не позволил себе усмехнуться, только сощурил глаза.

— Нет, Костя! Теперь это их время. У нас с тобой уже силы не те, быстрота, реакция не та. Я это почувствовал во время стычки с тем «арабским наемником», как я его называю.

— Который хотел заколоть прямо в больнице Марину Викулову?

— Да! — кивнул Турецкий. — Надо сказать, я был в превосходной форме. Не пил несколько дней, курил в меру. А чувствовал, что не успеваю. Что ни задумаю, он уже видит. И опережает меня, опережает. В ударах и нырках.

— Но ты же все-таки одержал верх, — нетерпеливо вставил Меркулов.

— Да! Если бы Викулов не выстрелил, неизвестно, как бы все повернулось. То есть я бы, конечно, его не упустил. А Викулов своим выстрелом все испортил, потому что убил наповал. Долго не тренировался. Но сейчас дело не в этом. То — уже прошлая история. Я хотел этим сказать, что здесь неизмеримо важнее твоя голова. И совесть! И честь!

— А «отпускник», о котором ты волнуешься, хорошо тренирован, — вставил Грязнов. — И главарю банды голыми руками его не взять. Железный парень.

Меркулову такая уверенность не понравилась.

— Что вы заладили? Железный… Сколько таких железных под крестами… в гробах… Должно быть обеспечение операции. Вот об этом сегодня и доложите.

Заместитель генерального прокурора по следствию Меркулов имел чин государственного советника юстиции первого класса, что соответствовало воинскому званию генерал-полковник. И об этом он жестко напоминал друзьям, когда считал нужным.

Допив остывший кофе и аккуратно загасив сигарету, Грязнов поднялся.

— Задание будет выполнено, — произнес он без иронии. — Но позвольте высказать еще одно соображение.

— Валяй! — коротко ответил Меркулов.

— В деле «банковских» мы подошли к последней черте. Как и когда мы перейдем ее, неизвестно. Считаю, что наши соображения относительно Игнатова надо доложить генеральному прокурору, и немедленно. Затем, по согласованию с ним, может быть, и министру внутренних дел. Перехваченные записи достаточно характеризуют генерал-майора Игнатова как одного из организаторов «банковской мафии». Потому что никем иным он быть не мог уже в силу своего служебного положения. Пусть мы не обладаем пока полными данными, но и то, что имеем, свидетельствует против него весьма красноречиво.

— Ты, Саша, тоже так считаешь? — вскинул голову Меркулов.

Турецкий словно ждал этого вопроса и ответил твердым прямым взглядом:

— Да, Костя! Неизвестно, что с нами завтра будет. А эта информация не должна пропасть.

Известие об отстранении генерал-майора милиции Игнатова наделало много шума и в стенах МВД, и за его пределами. Еще вчера могущественный властитель, позволявший себе многое из того, что недоступно так называемым простым людям, оказался не у дел. И это сразу переменило к нему отношение окружающих. Его слово сразу потеряло вес, его просьбы ничего не значили. Для него самого это было удивительное состояние, смешное и трагическое одновременно. Смешное потому, что вчерашние сослуживцы, раболепно склонявшиеся в его кабинете, теперь норовили пройти мимо и не поздороваться. Распустили слух, что он рвач, жадина, бабник. Что в его кабинете бывают девочки, и он, наглотавшись «Виагры», буйствует с ними в рабочее время, вместо того чтобы служить государственным интересам.

Он иронически воспринимал эти слухи, особенно в отношении девочек. Про них вспомнили только тогда, когда он был снят. Оказалось, что должность первого заместителя начальника московского милицейского главка значила неизмеримо много и надежно сдерживала злые языки. Теперь его с легкостью упрекали в самых ужасных вещах — грубости, хамстве, рукоприкладстве. Как будто раньше этим болтунам мешали говорить! Вон как боялись. Теперь поразинули рты. А кто в милиции обходился без рукоприкладства? То-то же! Каждый должен знать цену подобным упрекам. Но разраставшиеся, подобно снежному кому, слухи еще не составляли всей беды.