— Костер.

— Не говоря обо всем остальном.

Аньес помолчала несколько минут, а затем продолжила:

— Эд ждет это послание. Сколько он уже получил таких записок благодаря верному Вижилю с тех пор, как подарил голубя мне? Неважно. Но голубь мертв. У нас нет никаких возможностей послать другую записку вместо той, что написала Мабиль. Но хуже всего то, что я не могу даже избавиться от нее, не вызвав при этом подозрения у моего сводного брата. Клеман, что нам делать?

— Убить ее, — на полном серьезе предложил мальчик.

Аньес широко раскрыла глаза:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я могу ее убить. Это легко, ведь существует столько растений. Меня не обвинят в смертном грехе, поскольку это не человек, а гадюка.

— Ты сошел с ума? Я запрещаю тебе… Убивают лишь тогда, когда опасность грозит плоти.

— Она угрожает нам. Она угрожает вашей жизни, а следовательно, и моей.

— Нет… Ты не запятнаешь свою душу. Ты слышишь меня? Это приказ. Если кто-то и должен отправить эту ведьму в ад, то это я.

Клеман опустил голову и прошептал:

— Я не сделаю этого. Я не хочу, чтобы вы были прокляты. Я повинуюсь вам, мадам, я всегда повинуюсь, чтобы угодить вам.

Проклятие? Она так долго жила с мыслью о проклятии, что перестала его бояться.

— Клеман… должна существовать другая причина, объясняющая ее козни. Мне нужны точные сведения о состоянии рудника мсье де Ларне. Я распоряжусь, чтобы для тебя оседлали лошадь. Наши коренастые тягловые животные не слишком быстрые, но, отправившись в путь верхом, ты не устанешь, а импозантный вид лошади отобьет у лихих людей желание напасть на тебя.

Им не хватало времени.

Вернувшись вечером в комнату, Мабиль быстрее, чем этого можно было ожидать, обнаружила пропажу своей мясной книги. Стремглав она бросилась по коридору, ведущему на этаж, отведенный для слуг, и без предупреждения, яростно, словно фурия, толкнула дверь комнаты Аделины. Злодейка ринулась на спящую девушку, схватила ее за волосы, избивая при этом кулаком другой руки.

Толстая девица хотела закричать, но безжалостная рука закрыла ей рот, а острие ножа вонзилось в кожу на шее. Голос прорычал ей прямо в ухо:

— Где она, голодранка? Где моя мясная книга? Отдай мне ее немедленно! Если ты закричишь, я тебя убью. Ты меня слышишь?

— У меня ее нет, у меня ее нет, клянусь Евангелиями! Это не я, — хныкала Аделина.

— Кто тогда? Говори живее, вилланка, моему терпению приходит конец!

— Это, должно быть, малыш Клеман. Он у меня спрашивал, где она находится, эта мясная книга, хочу тебе сказать! Тогда я ему объяснила, поверь мне!

— Чума на голову этого негодного мальчишки!

Мабиль лихорадочно соображала. Ей не хватило хитрости. И хотя она пыталась убедить себя в обратном, они нашли послание, адресованное Эду де Ларне. Несомненно, этот несносный, порочный мальчишка специально положил мертвого голубя на заметное место в комнате дамы де Суарси. Он был уверен, что она его украдет. Исчезновение мясной книги доказывало, что он разгадал шифр и прочитал послание. Она не могла больше оставаться в мануарии. У Аньес было достаточно оснований, чтобы потребовать ее наказания.

Почему эта мерзкая незаконнорожденная всегда одерживает верх? Почему Клеман любит ее до такой степени, что не боится мести Мабиль? А Жильбер? А остальные? Почему?

Неожиданно Мабиль успокоилась. Она думала, что ненавидит даму де Суарси. Но это не так. Она просто желала ей зла. Ненависть, настоящая ненависть, та, которая сокрушает все, пришла только сейчас. Ненависть двигала ею, и Мабиль не отступит ни на шаг. Ненависть затмит собой страх, сожаление.

Острие ножа перестало кусать шею Аделины, по-прежнему плачущей.

— Слушай меня внимательно, идиотка! Я возвращаюсь в свою комнату. Если я услышу, что ты встала до наступления утра, если я услышу от тебя хоть слово, ты погибла. Поняла? Если надо, писай в тюфяк, но чтобы я не слышала никаких движений!

Аделина поспешно закивала головой.

Мабиль вышла из ее комнатушки. Ей оставалось всего несколько часов, чтобы уйти как можно дальше от людей Аньес де Суарси.

Новость об исчезновении Мабиль не удивила Аньес и уж тем более Клемана, который слушал на кухне откровения Аделины, лицо которой распухло от слез.