– Вот! Какой человек! Надежда! Это не то, что твой говнистый… – Филаретовна осеклась под злым взглядом девушки и вцепилась в сотню двумя руками, словно боялась, что Турецкий отберет ее назад. – Чайку, может? А-то самогоночки? Недорого.

– Иди, иди, Филаретовна. Гость не пьет. Да что ты в самом деле, замучить меня сегодня собралась?

Когда хозяйка наконец ушла, Надя бессильно опустилась на тахту. Ее лоб от слабости и пережитого напряжения покрылся испариной, она схватила ковшик с ледяной водой и принялась жадно и шумно, как собака, лакать.

– Спасибо, – отфыркиваясь, поблагодарила она Турецкого. – Она бы меня завтра-послезавтра на улицу выкинула. А мне деваться некуда. Не в деревню же возвращаться к отцу-алкоголику и матери-неврастеничке.

– Мой взнос, как ты понимаешь, не решение проблемы. Куда теперь думаешь податься?

– Коммерческую фирму одну присмотрела. Военная тайна пока. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, деньгу буду заколачивать. Дуру эту с ее хибарой подальше пошлю. Я ж еще братишкам помогаю. У меня двое инвалидов с детства на шее.

– А на заводе, ты что, мало зарабатывала?

– Как посмотреть. По сравнению с другими, так нормально. Только денег всегда не хватает. Да и не хочу я теперь там работать. Каждый день вспоминать, что ли? И директор неизвестно какой попадется. Я Алексея Сергеевича, вот как на духу скажу – любила. Премию он мне подкидывал. Все обещал с хорошим женихом познакомить. Ты, говорит, Надя, не боись, прорвемся.

– Надя, у меня к тебе один вопрос: почему ты изменила показания?

Девушка открыла рот от удивления:

– А какие у меня показания?

– Помнишь, когда мы остались одни в кабинете у директора и потом на первом допросе ты сказала, что Лебедев послал тебя за сигаретами. Ты, ничего не подозревая, вышла, вернулась – а он уже мертвый. Так?

Надя мотала непрошампуненными волосами:

– Не помню. Я вам такое говорила? Да я в каком состоянии тогда была? Сама чуть за окно не выбросилась.

– Надя, ты и на первом допросе сказала то же самое.

– Да что вы привязались? Я справку могу взять, что не в себе была. Это вам любой врач подтвердит.

– Почему ты потом изменила показания? Почему вдруг вспомнила, что ты не ушла сразу за сигаретами, а еще долго подслушивала, когда к директору пришел сын? Что ты слышала: крики, ругань? Что мальчик кричал о каком-то письме и угрожал Лебедеву, будто убьет его? Почему? Почему? Отвечай! С кем ты советовалась? Кого вначале боялась?

– Я не буду с вами разговаривать. Вы пришли ко мне просто поиздеваться. Вот я пожалуюсь, – Турецкому даже показалось, что Надя погрозила ему маленьким кулачком.

– Савельеву знаете?

– Еще бы! Кто же ее не знает?

– Ссора между отцом и сыном произошла из-за нее?

– А это вы у нее спросите! Чего на меня только напали? Крайнюю нашли? У нее рыло-то больше моего в пуху. Заморочила голову людям. А теперь я отдувайся.

– Савельева часто бывала у директора?

– А я что, считала? Бывала, конечно. Да вы сами видели этот проходной двор. Заходи кто хочешь. Алексей Сергеевич чиниться не любил.

Особенной любви к Савельевой Турецкий у Нади не почувствовал, да и по всем законам женской психологии секретарша не могла не завидовать более красивой, более удачливой знакомой. Но тогда почему она не сразу навела на след Миши, или лучше спросить по-другому: почему она спустя какое-то время решилась рассказать правду? Впрочем, в чем она, эта правда, заключалась, Турецкий не знал. Неприятно было только то, что, с какой стороны ни подойди – к делу причастна Савельева, женщина, с которой его связывали близкие отношения. Турецкий многое бы сейчас отдал за клочок правды, за самую малую ее толику, но Надя сидела, ощетинившись, как дикобраз, готовый каждую минуту выпустить свои колючки к бою.

– Наденька, подумай хорошенько. Если ты что-то скрываешь, это не принесет тебе ничего хорошего: ни безопасности, ни денег. Свора освобождается от свидетелей преступления в первую очередь, а на чужом несчастье, как ты знаешь, счастья не построишь. Кстати, из кармана погибшего директора выпала нераспечатанная пачка сигарет. Так посылал он тебя за сигаретами или нет?

– Уходите! Вон! Я не буду с вами говорить! Не имеете права! Я свои права знаю! – Надя расправила-таки колючки, и злости в этой молоденькой особе оказалось гораздо больше, чем по логике вещей могло накопиться в девушке за всю ее недолгую жизнь.

Конечной вершиной этого треугольника для составления точного чертежа происшествия должен был стать Михаил Лебедев – сухощавый мальчишка восемнадцати лет со сморщенным личиком, с девическим румянцем на чистеньких щечках и лихорадочным блеском в глазах. Когда его ввели в следственный кабинет, Турецкий поразился какой-то зловещей анемичности, безжизненности, которая сквозила во всем облике этого молодого человека. Он не походил ни на отца, ни на мать – в тех бурлил энтузиазм и энергия. «Как в сказке, злой дух высосал из бедного юноши все жизненные соки и заколдовал его до поцелуя прекрасной царевны. Может, Елена и хотела стать той спасительницей, которая освободила бы несчастного от колдовских чар, – впервые за весь день Турецкий с некоторой долей теплоты вспомнил о Савельевой. – А я, ревнивый Кощей Бессмертный, пытаюсь погубить сказочную героиню».