В 1954-м, когда я вышел из тюрьмы и мы с тобой стали жить вместе, у нас была только узенькая кровать, но ты не хотела и слышать, чтобы мы спали отдельно. Чтобы тебе не мешать, я спал на спине, вытянув ноги, не двигаясь. Так что тебя будило лишь, когда я скрипел зубами: мне часто снилось, что меня бьют. Ты склонялась надо мной, пальцы твои — на моих губах; из ужаса — сразу в объятия. Легким движением ты изгибаешься, приподнимаешься, почти вставая на мостик, красивые бедра напряжены, все твое тело — послание, все внимание наше сосредоточено друг на друге. В лоне твоем — кристаллы плоти, зерна мерцающего сияния, каждое наше нервное окончание по отдельности общается друг с другом, вокруг влагалища твоего — по меньшей мере мироздание, а я — на своем месте, в центре его. И вот ты уже снова спишь, мирно, как ясельное дитя; даже похрапывание твое изысканно. Двадцать лет — одни и те же завитки на лобке, одна и та же углубляющаяся складка под твоей грудью. Каждый твой ноготок я помню отдельно, у меня даже улыбка твоя вызывает желание; во сне я кладу лицо свое на пол у твоих ног. Я ревнив; это ведь я нашел тебя, выловил из миллионов других, мы с тобой — избранный народ друг для друга, никто не смеет вклиниться телом своим между нами. Ты что-то читаешь, лежа на животе, без лифчика, внимание мое раздваивается между моей книгой и твоим задом, обращенным к небесам. Ты носишься голышом по комнате, как обезьяна, и громко хохочешь. Я жду, когда ты выйдешь из ванной, грею тебе постель, делаю всякие мелкие пакости, которыми тебе полагается возмущаться.

Ты приносишь какой-то чудодейственный чай из трав, вкус у него отвратительный, но я должен выпить его, чтобы, кроме тебя, никого и никогда не хотеть. Перестраховки ради ты суешь мне под подушку картофельные глазки, какой-то камень-амулет. Я занял по диагонали всю площадь кровати, тебе приходится лечь на меня сверху. Потом ты расстилаешь вокруг себя тишину и ждешь: в самом ли деле слово, которое ты собираешься произнести, заслуживает того, чтобы быть произнесенным. Прижавшись к тебе, я смотрю в окно, на растущий месяц, он добавляет мне сил. Я нюхаю твой затылок, ты сосешь уголок подушки, вокруг тебя — покой и надежность. Хорошо просыпаться рядом с той, возле которой я хочу ложиться и спустя десять лет. С закрытыми глазами ты шлепаешь за мной в ванную комнату и, еще ничего не соображая со сна, садишься в ванну рядом со мной поболтать.

Я сижу на балконе, ветер швыряет на стол, возле кофейной чашки, ржавый листок; разрезав пополам клубнику, ты кормишь хмельных ос, пока расческа страдает и распутничает в твоих анархических космах. Горькую палинку ты называешь лекарством, стеклянная стопка всегда стоит у тебя в шкафу, и ты, вроде перебирая одежду, согреваешь себя: лечение же, а не тайное пьянство. Ты прощаешься со мной в прихожей, рука твоя лезет ко мне между ног. Внизу я, помахивая рукой, спиной двигаюсь к автобусной остановке, правой ладонью хлопаю себя по левой стороне груди; видя, как ты перегибаешься через перила балкона, я испытываю приступ боязни пустого пространства. Ты же коварно ухмыляешься: какой-то крохотный старикашка, на которого я, пятясь, наткнулся, грозит тебе зонтиком. В полдень я звоню тебе: что ты ела? «Супчик сварила», — говоришь ты и на этот раз; возможно, ты лишь затем варишь супчик, чтобы я не обманулся в своих ожиданиях. Ты переводишь какой-то нью-йоркский роман, в каждой фразе его — каламбур или шутка; тонкий, гордый, видимо, человек, отзываешься ты об авторе, «он порхает на цыпочках, не смея ступать всей ступней, чтобы не выглядеть пошлым». Вскоре после обеда я неожиданно прихожу домой, ты прыгаешь от радости; словно какой-нибудь лексикон, ты ведешь скрупулезный учет всем приятным сюрпризам, которые постигли тебя за двадцать лет. Из своей картотеки ты показываешь мне несколько любовных писем от претендентов на твою руку. Ты их получила сегодня: твое любимое хобби — ежедневно отвечать на брачные объявления. Один пожилой господин, замечаешь ты, интересуется не столько моей физической привлекательностью, сколько мейссенским фарфором и китайскими рисунками тушью, которые у тебя якобы есть. Сегодня тебе больше нравится играть на струнах мужской любви: ты — чувственный автомеханик и застенчивый ветеринар, и ты стремишься завоевать сердце учительницы пения, обожающей экскурсии на природу. Ты звонишь своему другу, актеру, безнадежному пьянице: пусть сегодня, в виде исключения, не пьет перед спектаклем, у нас на вечер билеты, и будет не очень красиво, если главный исполнитель, герой драмы, свалится в оркестровую яму. Я помогаю тебе надеть пальто, но зажимаю рукав, ты пытаешься дать мне в поддых, я убегаю, ты догоняешь и колотишь меня, куда попало, я хохочу. Мы вместе идем в гастроном, я готов покупать все, что вижу, ты сдерживаешь меня и тщательно выбираешь покупки; я — количество, ты — качество. С мясником ты споришь о хитроумных мясных приправах; он между делом ябедничает на меня, что я переходил улицу перед его лавкой, читая книгу и не глядя по сторонам. Его семейная жизнь для тебя — открытая книга, он посвящает тебя даже в перипетии своей незаконной любви. Едва ты кладешь трубку, телефон звонит снова, ты восстанавливаешь справедливость, работаешь сводней, улаживаешь конфликты, ты — свидетель браков, доверенное лицо супружеских измен, ты на несколько часов уступаешь квартиру тайным любовникам, ты даешь денег подруге, чтобы она могла на неделю уехать со своим беспутным другом; нет любви, которую ты бы не понимала, ты только мне высказываешь свое искреннее недоумение, чего это подруга твоя выбрала такого лысого типа с лопухами вместо ушей. Ты ведешь машину, моя рука лежит у тебя на коленях, твое отражение в ветровом стекле вдруг накладывается на сияющий после дождя каштан. Одна фраза у меня вышла плоской, и твое внимание улетает куда-то: еле заметным движением губ, бледной полуулыбкой, легкой, как пушинка, интонацией ты на четверть часа повергаешь меня в отчаяние позора и безнадежности. Мы оставляем машину за несколько домов от театра; люди на улице обращают на тебя внимание, потому что лицо твое улыбается изнутри, спрашивают какие-то пустяки, лишь бы обменяться с тобой парой слов; одна старушка ощупывает тебя, даже нюхает, хвалит твою красоту, а о себе говорит что-то грустное. Ты видишь все странные неудачи насквозь, у тебя нет никаких причин лгать хоть в чем-то, твое спокойное ясновидение, теплый грудной голос, бесчисленные уменьшительные суффиксы превращают стоящую перед тобой старушку в восторженную институтку. Войти в театр под руку с таким ароматным виском — само небесное блаженство. Когда свет в зале гаснет, я шепчусь или засыпаю, ты наслаждаешься искусством за нас двоих. После двух действий, предназначенных, видимо, для идиотов, ты наконец соглашаешься в антракте слинять. В вестибюле ты что-то такое делаешь, что тебя путают со знаменитой актрисой, но через тридцать секунд вся кипишь от злости: ведь та актриса совсем не так красива, как ты. Ты идешь рядом со мной, я поднимаю голову, расправляю плечи: ты — предмет моего тщеславия. То, что я выбрал тебя, было самой талантливой моей импровизацией; а до чего умной оказалась ты, что смогла по достоинству оценить мою идею. Меня, наверно, снова посадят, сказал я, когда предложил выйти за меня; знаю, сказала ты, это такая же твоя особенность, как большой нос. В революционном Парламенте меня настиг твой телефон, я как раз готовился везти в русское посольство письмо нашего правительства, объявляющее о разрыве. Ты умоляла меня лучше приехать домой: ты сварила вкуснейший фасолевый суп с говядиной. «Если тебя за это письмо повесят, учти: я порву с тобой все отношения». Сидя в ресторане, я толкую о мрачных перспективах международного положения, ты из вежливости грустнеешь, но кусочек мяса со свежей спаржей занимает твое внимание сильнее. Мы забегаем к друзьям, там целая компания, ты сначала молчишь, потом с непоседливым любопытством цепляешься к остальным, и вот уже говоришь ты одна. Избегая обобщений, охотно пользуешься притчами, предмет подаешь так, что нельзя не смеяться, берешь быка за рога, твоя улыбчивая прямота пробивает все стены. У тебя прекрасная дикция и четкий, без умничанья язык; стоит тебе заговорить, все смолкают и прислушиваются к тебе; ты меняешь общий настрой, пол под тобой прогибается, и собеседники соскальзывают к тебе; ты — весомее прочих, ты в центре, а прочие, относительно тебя, справа или слева. Приходит общее восхищение, но ты расставляешь всех по ранжиру, и того, кто ответил банально, без глубины, ты одним взглядом отлучаешь от двора и отправляешь в опалу. Я люблю твою хрупкую дерзость, сексуальную свежесть, привлекательность твоих мыслей; ты много хвастала, но хвастовство это не выглядело грубым, у тебя не было убогих задних мыслей, ты была приятна для моего вкуса. На улице я обнимаю тебя, ты удобна для моих рук, шея твоя мне вкусна, твои руки с длинными пальцами темпераментно объясняют что-то; ты желанна и героически порочна. Я был тем, кто живет с тобой, ты же — той, кто живет со мной.

Я был сильнее, я сумел тебя подавить, ты следила за мной с большим вниманием, чем я за тобой. Ты в большей мере была мне женой, чем я — мужем тебе. Придя домой, я помогал тебе снять пальто, но ужин готовила ты; если все-таки я, это было шутливое исключение. В постели ты рассказывала о своих проблемах, а я засыпал, усталый. Но на другой день ты снова, сияя, бежала в прихожую встречать меня; угнетение тогда по-настоящему прочно, если угнетаемый еще и смеется от радости. Теперь конец союзу, который существовал ради того, чтобы мы могли считать друг друга лучше других; ты уже не хочешь рядом овдоветь со мной. Я смотрю на твое лицо, когда ты режешь хлеб, когда выглядываешь в окно, вытираю слезы, сбегающие к твоим губам; перед менструацией ты становишься раздражительной, и, чтобы тебя задобрить, я приношу цветы. Мы развлекали друг друга, как могли, дарили друг другу свои воспоминания, своих друзей; больше у нас нет ничего. Теперь только кофе да яйца всмятку, но каждый готовит себе сам. Ты стала вспыльчивой и обидчивой, ты уже не равноправия хочешь, а власти, подобно нациям с пробудившимися амбициями; я же уступчив и коварен, как старый колонизатор, который охотнее будет сидеть в кресле и курить трубку, чем вести военные действия. Если есть возможность напасть, ты нападаешь, если нет — нет. Простенькая история нашего брака станет главой в книге войны полов; я во всем заблуждался, ты была жертвой. Кому тебе еще мстить, если не мне, с кем ты вместе жила? Время еще сильнее поставило меня в зависимость от тебя; эти двадцать лет ничем заменить уже невозможно. Знаю, сердце с сердцем связаны страстными предрассудками; ты стремишься любой ценой настоять на своей правоте. Мы сидим, утомленные; за спиной у каждого — пуды обвинений, мы стреляем ими: ага, вот я попадаю в память твоей бабушки, сейчас — в твой художественный вкус, и — в тебя, в тебя, предательницу, потому что ты пытаешься стать независимой от меня.

В рождении любви заложена и ее смерть. Из сочувствия возникает обида; даже хорошая любовь плоха, ибо она — рабство. У меня меньше всего причин расставаться с тобой, а потому у меня больше всего причин, чтобы с тобой расстаться. Не потому, что ты была плоха, не потому, что я был плох, а просто: потому что мы опустили руки. Больше нас не держат друг возле друга ни принуждение, ни вера. Договор наш сводился к тому, что мы обмениваемся жизнями. И вот пришел час подведения неприятных итогов: оказалось, ты отдала мне все, а я — только часть; я делился собой и с другими. Кто весит больше, меньше отдает из того, что у него есть; он чувствует, что и этого будет достаточно. Небесные тела и любовь связаны мукой неравенства. Мы хотели больше, чем получили. Вот моя гордость, она больна, исцели ее, спи с ней. Мы — сплошное безумное сомнение, мы во всем остались неудовлетворенными, одно тело и несколько привычек. Льсти мне словом, глазами, руками, языком, ибо я — слаб и нестоек; потом и я буду питать твое тщеславие. Дешево я себя не отдам; лги, что любой другой для тебя хуже. Бледное движение губ; слова твои на секунду запаздывают: я наскучил тебе, мы постоянно подвергаем друг друга испытаниям, чтобы у нас были причины для обиды. Два обманутых торгаша: если это все, что ты способна мне дать, то и от меня не получишь больше.

Ты показываешь язык зеркалу: оно сообщает тебе, что и над красотой твоей поработало время. С длинными седеющими волосами, в юбке до пят шествует на базар королева. Тайный твой ранг известен и мяснику, он откладывает для тебя лучший кусок филе, наградой ему достаточно будет твоей улыбки. Есть у тебя одна особенно жуткая пара туфель, о которой ты заботишься, как о дряхлой, дурно пахнущей тетушке. Если я прячу их подальше — выкинуть все же не смею, — ты уволакиваешь мою трубку; давай меняться краденым. Ты обожаешь передвигать нашу старую мебель; ты чем угодно готова поклясться: правда же, квартира куда уютнее, если комод стоит в другом углу. Ты спускаешься за вином в подвал, и я должен идти с тобой: вдруг там, среди хлама, затянутого пыльной паутиной, прячется коварный домовой; вот и в прошлый раз летучая мышь зацепила крылом твои волосы. Если меня нет дома, ты надеваешь мою пижаму. «Пусть хоть запах твой будет со мной», — говоришь ты и тут же переводишь разговор на другое. Ты злишься на голубей, которые ощипали твои цветы, но по-прежнему сыплешь им крошки. Виртуоз живого слова, ты полтора часа болтаешь по телефону — и хвалишь себя, если со старым семейным романом и за чаем с ромом проведешь целый час в тишине. Любая тряпка может стать еще пестрым пятном на штанах, или на ней можно что-нибудь вышить; хлам твой упрямо воскресает в раю второго использования. Любимая клиентка антикварных лавок, ты ощупываешь настенные часы, ожидая наития; твои тайные источники средств вдруг оживают и открываются. Близится твой день рождения, ты хитроумно осведомляешься, нет ли у меня каких-нибудь дел в городе, и отворачиваешься, краснея, когда я украдкой прячу в своем секретере какой-то пакетик. Ты ежедневно подходишь к одной витрине, где стоит медная лампа с зеленым абажуром, но не просишь отложить ее для тебя; ты уверена: если она тебя тоже хочет, то подождет. Подходя к дому, я поднимаю голову и свищу, ты высовываешься в окно: пошляться ты очень даже не против. Гуляя, ты, как бы между прочим, показываешь мне лампу; с моей стороны было бы большой ошибкой не понять, что эта лампа должна стоять у тебя на столе. У тебя вполне выношенные представления о том, в какой кинотеатр тебе хочется; ты берешь меня за руку и злорадно косишься, сплю ли я уже, когда сюжет выдохся. Шофер с проезжающего грузовика орет тебе вслед незамысловатый комплимент, ты шагаешь, покачиваясь пружинно, как на демонстрации мод. В этом году было много дождей, деревья в парке — ядовито-зеленые, ты набиваешь себе карманы плодами дикого каштана, с какого-то балкона, кружась, падает на дорожку перед нами бумажный самолетик, ты садишься на белый каменный парапет у Дуная, твоя рука на моей голове, гудки на баржах звучат, словно из глубин памяти. На твоей бледно-смуглой руке — обручальное кольцо, свое я никогда не надеваю, я склоняюсь над ним, прижимаю твою ладонь к своему рту, большим пальцем ты гладишь мне губы. Из подземного перехода поднимается на эскалаторе пожилая чета, следом за ней мы проскальзываем в барочную церковь. Они боязливо отходят от алтаря, чтобы вставная челюсть, плохо сидящая во рту, не поранила тело Христово. Давай мы будем такими же старыми, шепчешь ты; повинная чуть ли не во всех смертных грехах, ты причащаешься без исповеди. Официант подходит к тебе, как на аудиенции к всемилостивейшему владыке, ты посещаешь кухню, чтобы взглянуть, достойно ли тебя нынешнее меню. Ты погружаешься в информацию, поступающую от твоих вкусовых рецепторов, и пока не идентифицируешь все ингредиенты, отвлечься от этой работы тебя заставит разве что весть о начале третьей мировой войны. Потом ты развлекаешь меня, рассказывая кровавую историю, приключившуюся в соседнем доме, с неестественно вывернутыми зрачками излагаешь перипетии следствия, я кажусь себе все более подозрительным и мог бы даже принять себя за убийцу-лунатика, если бы в соседнем доме вообще случилось хоть какое-нибудь убийство. Гости наши рядом с тобой становятся героями рыцарских романов, загадочными колдуньями, любой из них — кладезь леденящих душу историй; ты смотришь на них — и истории рождаются сами. Ты отрезаешь мне от мира огромную краюху, которая куда красочнее, причудливее, когда я гляжу на нее твоими глазами. На лице выглянувшей из окна старухи ты, содрогаясь, читаешь давно ставшие прахом жуткие любовные истории. Хорошо ехать на подземке, когда я прижимаюсь грудью к твоей спине и могу в любой момент поцеловать пробор на затылке, между косами. Женщин ты находишь более странными, чем мужчин, хотя тебе стоит бросить на человека взгляд, чтобы угадать, удачно ли прошло у него свидание. Я превращаюсь в неотесанного мужлана, если желчно ворчу, когда твоя подруга, встретившаяся нам, никак не хочет от нас отвязаться. Дома ты, рыдая, объявляешь ужасной ошибкой, что мы уже двадцать лет живем вместе. Друзей моих ты по очереди узнаешь по-библейски — и в знак союза делаешь обрезание их сердцам. У тебя достаточно сил, чтобы десятистраничными письмами приручить их снова, если, по причине их еретичества, ты предала их анафеме и изгнала из своей церкви. Своих же друзей ты до тех пор расхваливаешь мне, пока я, смирившись с тяжким своим уделом, не полюблю их. Из постели любовника ты обезоруживающе объясняешь по телефону, почему сумеешь прийти в театр лишь ко второму действию. После своих загулов ты даже самые слабые помрачения моего настроения исцеляешь, устраивая пиры при свечах на балконе и заваливая квартиру цветами. Ты организуешь кулинарные конкурсы, и каждая знакомая тащит к нам кастрюльку искусства; с искрящимся от сознания превосходства великодушием поглаживаешь мою любовницу, если ей случится сморозить глупость. Не колеблясь ни минуты, ты устраиваешь грандиозный скандал, если кто-то тебя оскорбит, и со вкусом раздираешь обидчика в клочья: пусть или просит пощады, или испаряется. Город полон мест, где разыгрывались сцены наших разрывов; вот здесь ты шла передо мной по занесенной снегом мраморной кромке нижней набережной, не разрешая мне приблизиться: дескать, жалкий тип, вытаскивай из дунайского ледохода меня, святую. Ты поливаешь цветы на могилах своих родителей; твой отец, зябко ежась, распространяя вокруг запах трубочного табака, толкует об особенностях и повадках деревьев, мать, немного отстав, страдает, что ей не дают участвовать в разговоре. Иногда ты плачешь; твой старший брат позвонил тебе и грозил покончить с собой, если ты с ним не ляжешь. Ты смотрела из угла, как он, сидя ночью у гроба, раздевал труп матери. Ты хватаешь машину, мчишься в город в дальней провинции, обходишь там все рестораны по очереди, заглядываешь в больницу — и находишь там брата в гипсе: ты почувствовала, что он на мотоцикле попал в аварию. Полгода ты сидела с умирающей от рака матерью: больше она никого возле себя не терпела, не отпуская тебя ни на шаг; язва ее была открыта и зловонна; иногда ты кричишь во сне, чтобы она не забирала тебя с собой.

Уеду отсюда, я здесь не нужен, не хочу ни с кем жить вместе. Не хочу касаться твоего тела: что из того, что оно лежит рядом? Я и тебя сумел забыть; хорошо просыпаться в одиночестве; а обеспечить себя — проще пареной репы. Мне лень все время прислушиваться к тебе — только ради того, чтобы время от времени полежать на твоем животе. Выбери себе одну женщину и люби ее до могилы — заповедь эту я не способен был ни соблюсти, ни высмеять. Я был твоим мужем; знаю: я непоправимо тебя оскорбил. Другие жены сначала немножко хвалят своих мужей, потом все с большим наслаждением ругают; душ, причесывание — и, раскрасневшись, бегут к нему. Мне в голову не приходит звонить своим прежним женщинам: что за дикое насилие над собой — бегать то к одной, то к другой. Со сколькими я ложился, только чтобы пополнить свой список; мы лежим, расслабленные, она щебечет; целая вечность, пока наконец я закрою за ней дверь прихожей. А эти вдохновенные действия, которые надо совершать над другим телом: поглаживать, мять, совершать толчки; душевная нежность или каторжная работа — кусок плоти вместо целого мира. Не хочу суетиться возле тебя; не хочу, чтобы надо было кому-то сообщать, что я иду в корчму; не хочу объяснять на рассвете, почему я никак не могу заснуть. Меня тянет прочь из дома, ты сварливо ворчишь, я не отвечаю; домой я не иду потому, что знаю, ты ждешь. Меня утомляет, что ты постоянно сопишь рядом, чего-то хочешь, живешь, требуешь, чтобы я беспрерывно радовался тебе. Ты здесь, ты говоришь чепуху, а мне приходится терпеливо отвечать. Сколько мне еще слушать твои детские воспоминания: например, как слон схватил хоботом соломенную шляпку бабушки. Я должен восторгаться, как ты седеешь, как ты не стареешь ни чуточки, даже морщины тебя только красят. Говорить ежедневно, как ты мне необходима. И да, и нет; я в общем спокойно могу без тебя обойтись. Ты не даешь мне забыть о себе, втискиваешься между мной и другими, хвастаешь, хнычешь. Сколько раз я слышал уже, что ты — старомодная, изысканная и гордая. Выскажи я, что я о нас с тобой думаю, ты расплакалась бы, ушла бы, потом вернулась; лучше — без этой сцены, лучше сэкономить немного нервов. Я чудовище, психопат, я оправдываю свои побеги; это я-то психопат? Когда я оказываюсь один, я тут же успокаиваюсь. Когда ты со мной, половина моего мозга обращена к тебе, даже тайные мысли мои принимают тебя в расчет. Не следи за мной, не указывай мне, не критикуй, не заискивай, ограничь свое присутствие в моей жизни. О, это пресное, унылое самоподавление! За что я наказан жить в этой стране и с тобой? Нас сблизила ненависть к диктатуре, ты приносила мне в тюрьму жареного цыпленка. Вечером ты одна входишь в пустую квартиру. Не жди меня, приведи мужчину, пусть он откроет бутылку, пусти его под одеяло к себе. Меня же — избавь от себя; пока я жив, я проживу без тебя, а потом — тем более.

Или будь — как целых девять месяцев была матушка — моим приютом, моим мирозданием. Ради меня она ела, спала, защищала меня со всех сторон, в ней я чувствовал себя хорошо. В своем изгнании я ностальгирую по дышащему ее лону; я часто готов пожертвовать гордым сознанием, что я — сам по себе. Несправедливо, что я кончаюсь там, где моя кожа; все, что не я, сильнее меня — разве это не унизительно? Здесь я подвержен всяческим бедам, вынужден с боем продираться через свои дни. Меня никто не спрашивал, хочется ли мне воевать. Мрачный, вхожу я на ринг, где мне нужно попасть в солнечное сплетение чемпиону по боксу.