Я был благодарен плотнику за то, что он молчит; но молчание его длилось недолго. В середине пепельно-серого дождевого облака ему увиделась женская фигура, огромная, синяя; у него брызнули слезы. Правильно, надо вам как следует выплакаться, сказал я, и он послушно продолжал плакать. Каждый день в пять часов его ждет в вестибюле шизофреничка с острым подбородком. Этакая пародия на жену, с кривыми бедрами, смонтированными на скелете; взявшись под руки, они кругами ходят по вестибюлю, с пяти до шести: семейная пантомима, больше им нечего делать друг с другом. Немая эта прогулка — дань почтения настоящей жене плотника, которую он видит простершейся в небесах от зенита до горизонта. Деятельный он человек, этот плотник: только что плакал, сейчас из него льются слова; придется мне снова выслушать историю его жены. Он говорит о ней с искренней теплотой; он может это себе позволить: личность жертвы мила нашему сердцу, она не шумит, не ругается в кухне, она возлежит во облацех.

История начинается в лесу: после войны и плена, но еще в хорошей кондиции, он срубил и привез домой несколько великолепных дубов, скрепил их деревянными клиньями, чтобы железные гвозди не поранили плоть дерева, сложил сруб и построил дом. Потом, осмотрев стоящих у колодца девок, выбрал одну и осенью, когда собран был виноград, по улице, покрытой пылью и усыпанной коровьими лепешками, привел ее, под визг кларнетов и вой волынок, в свой старый дом, а оттуда, на рассвете, в новый, где еще никто не ночевал. Здесь они, уже целую ночь муж и жена, дыша друг на друга вином, со свечками в руках, еще раз дали друг другу слово, что будут вместе до гроба, и обратились к Богу с молитвой, чтобы он и за гробом не разлучал их. Так в дом пришла женщина, ради которой дом этот строился, чтобы она была в нем хозяйкой, чтобы стала его смыслом и радостью, чтобы всегда были в нем хлеб, горячая пища и чистая постель. Плотник же положил свою голову на широкий женин живот. Но напрасно он штурмовал его: оплодотворить жену так и не смог; зато, когда ему снился дурной сон, она и спустя много лет просыпалась и успокаивала, баюкала его. Если его и тянуло иной раз к другим женщинам, он не уходил к ним спать, не оставлял в хлеву ревущую голодную скотину; над многими домами он возвел аккуратную прочную крышу; в чине старосты церковной общины он надзирал за порядком в крестном ходе, между священником, идущим под балдахином, и цыганятами, что носились и верещали в хвосте шествия.

Хоть над ним и посмеивались в деревне, каждое утро плотник отправлялся на мессу — и в мыслях своих дерзнул слишком приблизиться к Господу. Однажды на рассвете он подумал: то, что не вышло у него, получится, наверно, у Господа; может, его благодатное всемогущество поселит-таки в лоно бесплодной жены новую жизнь. Он перебрался в хлев, предпочтя изливать семя свое в солому, лишь бы не лезть со скотской похотью туда, где всегда должны быть открыты чистые врата для святого духа. Тяжкие вздохи жены были слышны аж во дворе, у забора. Два года спустя, в дровяном сарае, его посетила новая мысль: Господь колет, щепит человечество, так же как он — этот пень; Господь посылает на землю легионы машин смерти, стирает города, уничтожает тех, кого больше всех любит, по привычке своей, вместе с женами и детьми. Что ж, значит, Господу можно и убивать? Что ж, все, что исходит от Него, есть добро, пусть не для нас, пусть для Него, в согласии с неисповедимыми планами Его.

В кухонном окне горел желтый свет: жена наклонилась к духовке взглянуть, не готов ли калач с изюмом. Потом распрямилась и развязала платок на голове, чтобы причесать волосы. Плотник едва ли не кожей ощущал вокруг себя порочность мира. Ненасытная кровавая дыра манит к себе хохочущих похотливцев. Искупление не удалось. Теперь Господь терпеливо начинает акт творения заново, начинает с этой деревни; нет сомнений, выбор пал именно на него, на плотника. На кого же еще, если не на него? Он ощутил в себе страшную силу. С топором в руке он вошел в кухню, и боль, похожая на беспамятство, стиснула его сердце. Ради миссии искупления, возложенной на него, он должен вступить сейчас во врата преисподней. Он вознес топор над головой. Жена замерла, не в силах пошевелиться, глаза у нее остекленели. В этот миг она, может быть, поняла, что человек этот, мастер на все руки, деревенский мудрец, аккуратный и педантичный, для которого хорошо все, что делает он, и плохо — что другие, и в душе которого живет холодное сознание своего совершенства, не позволяющее ей, без страха положив голову ему на плечо, ощутить себя единой с ним, — может быть, поняла, что человек этот — убийца, и всегда им был, и всегда им будет. Плотник же думал, что мир должен сейчас погрузиться во тьму. В великую субботу весь свет в храме гаснет, грешную душу свою мы оставляем во мраке, но воспылает вскоре чистая душа, как в руках наших воспылает пламя, которое мы будем передавать друг другу от свечи к свече. А сейчас — да свершится величайший грех! Позвоночник, мошонка его стали горячими. И он, опустив топор на лицо жены, рассек ей голову надвое, так, что топор до обуха погрузился во вскипевший красной пеной мозг.

«И возвел я себя на дыбу греха», — говорит, сидя в лодке, плотник. И добавляет: он заплатил за право учить людей. Я опускаю весла в воду: мне хочется поскорее на берег. Сегодня он будет ходить из палаты в палату, вести душеспасительные беседы с теми, кто в них нуждается. Похвалит добрые их поступки и даст понять, что те поступки, которые он не хвалит, не являются добрыми. Дождевая туча разделяется надвое, плотник поднимает палец: «Свет всегда одолевает тьму». То, что небо очистилось, годится ему лишь для подобных сентенций. Нынче вечером он должен еще поругать одну клептоманку, чтобы та вернула украденный шелковый платок. И уверять брошенную уборщицу, что муж ее наверняка получил с тех пор триппер от своей курвы. И утешать страдающего депрессией возчика, что Новый год он будет встречать дома, — хотя родня возчика уже продала дом, оставив беднягу без крова над головой. Клиника эта для плотника — конечная станция на пути к блаженству: тут он может миссионерствовать, сколько хочет; недаром он жалуется, что дел у него просто невпроворот. Помощь душевную он предлагает и мне, но больше для проформы, и радуется, когда я отказываюсь. У меня мурашки по коже бегут от его елейного тона; но мы смотрим друг на друга: кто из нас лучше играет? Что отрицать: как-никак, мы с ним коллеги. «Святая женщина», — говорит он. «Чего ж ты ее кокнул, если она святая?» — замечаю я. «Я сам себя кокнул», — весомо отвечает мне плотник. Вечером я гулял в парке; среди деревьев кто-то мелькнул и, увидев меня, убежал. Я успел заметить синий халат плотника; на земле у моих ног лежала окровавленная белка: у нее перерезано горло.

Я всегда был немного невнимателен к Дани. В детстве я однажды сказал ему, что он — как занудливая жена. Я, конечно, еще не знал, что такое занудливая жена; знал лишь, что Дани — чистый репей: от него не избавишься. Когда мне исполнилось девять лет — ему было всего шесть, — я получил отдельную комнату. Дани ревел, не хотел оставаться в детской один. Он почему-то боялся, что его забудут там и уйдут. Еще ему всегда приходило в голову приставать ко мне, требуя, чтобы я рассказал что-нибудь, как раз в тот момент, когда я погружался в какую-нибудь книжку и она так меня захватывала, что я его даже не слышал. Если я шел играть в футбол с большими ребятами, он тащился за мной, и прогнать его было невозможно. Меня и то брали в команду едва-едва, а что им делать с шестилетним шкетом? Разве что за ворота поставить, чтоб мяч приносил; но он ведь на поле хочет играть. Когда ко мне приходили друзья, Дани обязательно был тут и встревал во все разговоры. Если он говорил чушь, я сердился на него, а если что-нибудь умное, я опять же сердился: мне становилось стыдно, что я все время стараюсь держать его на расстоянии.

Где-то после полуночи Дани вылезал из своей постели, приходил, не открывая глаз, ко мне в комнату и падал в мою постель. Я отодвигался от него, он придвигался, пока за ним не оставалось полкровати, а я лежал, втиснувшись в стену. Мне это надоело, я сделал маску из пустой тыквы, а ночью, перебравшись через него, встал, закутался в простыню и поднял над головой маску, в которой горела свеча. Потом в ванной комнате пустил воду из крана, опрокинул стул; Дани проснулся, перепугался и от страха намочил постель; ему было очень стыдно. На следующий день, ближе к вечеру, мы сидели на берегу речки, ели только что собранную малину. Дани спросил: «Ты хочешь, чтоб я больше не приходил к тебе ночью?» «Да, не приходи больше», — сказал я.

«Давиду ты и не сказал, что у тебя брат есть», — пенял он мне. С моим новым другом мы встречались каждый день после обеда, и я в самом деле ни разу не вспомнил про братишку. Как-то идем мы с Дани по улице, едим мороженое, я держу руку у него на плечах. Навстречу попадается Давид, я показываю ему Дани: «Это мой младший брат». Выражение лица у обоих странное. Давид оборачивается к Дани: «Тебя же нету». Дани подпрыгивает и бьет его в челюсть. Давид, отшатнувшись, прислоняется к стене, держась рукой за подбородок, и насмешливо улыбается. Глядя не на Дани — на меня.