Я взглянула на диск и тут же узнала наклонный почерк.

— Моя сестра Кирстен.

— Она любит классический рок.

— С девятого класса. У нее на стене много лет висел плакат с Джимми Пейджем.

— Ясно. — Оуэн прочел список песен. — А у твоей сестры хороший вкус. Здесь много «Лед Зеппелин», но нет «Лестницы на небеса». А вот «Благодарю» — моя любимая песня, — с уважением сказал он.

— Правда?

— Да. Довольно сентиментальная баллада. Ироничная, но в то же время правдивая. Можно включу?

— Конечно. Спасибо, что спросил, — сказала я.

— А как иначе? — Оуэн вставил диск. — Без спроса чужой магнитолой пользуются только хамы. Это дело серьезное.

Проигрыватель щелкнул, и чуть слышно заиграла музыка. Оуэн потянулся к кнопке звука и взглянул на меня. Я кивнула, и он прибавил громкость. Услышав вступление, я поняла, что скучаю по Кирстен. В старших классах ее обуял бунтарский дух. Она неожиданно полюбила гитарный рок семидесятых и круглыми сутками слушала «Темную сторону луны» «Пинк Флойда».

Я повернулась к Оуэну — он барабанил пальцами по колену. Вот Кирстен всегда говорит что думает! И я решила последовать ее примеру. Ну, или хотя бы попробовать.

— По поводу сегодня, — начала я. Оуэн взглянул на меня. — Прости меня, пожалуйста.

— А что не так?

Я уставилась на дорогу и покраснела:

— Я испугалась, когда мы играли, и сбежала.

Думала, он скажет что-то вроде «Да ладно, забудь», но Оуэн ответил:

— Игра была страшная?

— Ну да.

— Ясно.

— Даже не думала, что так расстроюсь, — пояснила я. — Но я уже говорила, что всячески избегаю конфликтов. Думаю, ты это уже понял. Так что прости, пожалуйста.

— Да ничего. — Оуэн снова попытался отодвинуть кресло и врезался локтем в дверь. — Вот только…

Я думала, он закончит мысль, но он молчал. Тогда я спросила:

— Что «только»?

— Ничего страшного-то не было.

— Не было?

Оуэн покачал головой:

— Страшно, когда люди повышают голос, кричат до хрипоты. Дерутся на парковках.

— Я такими вещами не занимаюсь.

— И не надо. — Оуэн провел рукой по волосам, и кольцо на его среднем пальце сверкнуло на солнце. — Это я для примера. Сейчас направо.

Я свернула на улицу, по краям которой стояли деревья. Все дома были большими, с широкими крыльцами. Мы проехали мимо детей, играющих в тупике в хоккей на роликах, затем вокруг компании мам, окруживших на углу коляски.

— Вон он, серый, — сказал Оуэн.

Я затормозила у обочины перед красивым домом с широким крыльцом, на котором стояли качели, а на ступеньках — горшки с ярко-розовыми цветами. На дорожке перед домом грелась на солнышке рыжая кошка.

— Ух ты! Отличный дом! — сказала я.

— Не стеклянный, но тоже ничего.

Теперь мы поменялись ролями: я ждала, пока Оуэн выйдет из машины.

— Знаешь, — сказала я наконец, — ты сегодня был прав. Когда сказал, что нельзя все держать в себе. Но для меня иногда говорить куда труднее.

Не знаю почему, но я чувствовала необходимость снова вернуться к нашему разговору. Может, чтоб объяснить, что происходит. Ему и себе.

— Да, но и молчать нельзя! Иначе ты еще больше усугубишь проблему и в результате просто взорвешься.

— В этом-то все и дело, — сказала я. — Не выношу злости.

— А что в ней плохого? Злость свойственна людям. К тому же ну подумаешь, расстроится кто-то, не навсегда же!

Я взялась за руль:

— Не знаю, не знаю… У меня так получается, что если уж я кого-то расстроила, то это навсегда. Все меняется.

Оуэн помолчал. Где-то вдали залаяла собака.

— Может, этот кто-то не так уж тебе был близок?

— То есть?

— Если ты расстраиваешь близкого человека или он тебя, ваши отношения не меняются. Потому что это нормально. Так и должно быть. А потом вы миритесь.

— Интересно как? У меня вот никогда не выходит.

— И неудивительно. Ты ведь ни с кем не ссоришься.

Все еще играл тот же диск, теперь уже песня «Раш». Я не знала, сколько времени мы уже сидим в машине, но казалось, что очень долго.