«Неужели он нам сочувствует? – удивился Костя. – Может, в нем заговорили русские корни?»

– Что-то вы вдруг стали жалостливыми, – сказал он, намекая, что совсем недавно американцы с удовольствием бомбили своих и не стеснялись.

– Что же вы такое сняли, – спросил лейтенант, – что теперь вами заинтересовалась разведка?

– Но это же глупо! – возмутился Костя. – Так нас могут обвинить в чем угодно!

– Ничего не знаю. – Лейтенант сделал безразличное лицо. – Таков приказ. – И совершенно по-русски потыкал большим пальцем в небо.

Несомненно, он что-то знал, но не имел права говорить. Последним на берег сошел Сашка Тулупов. Лицо у него от волнения стало красным, хотя струпьев уже почти не было видно, а новая кожа стала гладкой, как у девушки, – бриться не надо. Американцы вынесли умершего и раненого. Катер, пятясь, развернулся и отошел от берега. Лейтенант Билл Реброфф совсем по-русски незаметно перекрестил их. Этот жест поразил Костю больше всего. А я-то воображал, что они безжалостные, как роботы, подумал он. Со стороны правого берега снова раздались выстрелы из В-94, а потом заговорили гранатометы. Столбы воды взметнулись над рекой.

* * *

– Быстрей! Быстрей! – подгонял лейтенант.

Они выскочили на бугор и с надеждой оглянулись. Свой лес на правом берегу был темен и безлик, словно родина отвернулась от них в одно мгновение.

– Не останавливаться! – пригибаясь и прячась за кусты ивняка, закричал лейтенант. – Не останавливаться!

Пуля впилась в ствол сосны. Костя присел и подумал, что на таком расстоянии снайпер вряд ли определит, кто свой, а кто чужой.

Так же спешно лейтенант повел их в глубь леса, а затем они прыгнули в «хаммер». Ехали часа два на юго-запад, при этом ни разу не покидая границы деревьев. Три раза над ними пролетала пара Су-25, разбрасывая тепловые ловушки, но почему-то не бомбили. Хотелось бы надеяться, что не по нашу душу, подумал Костя, глядя в окно, а как же иначе. Еще ему хотелось надеяться, что о нем и его бригаде кто-то заботится. Странно, какой интерес мы можем представлять для америкосов? Если с точки зрения провокации, то это абсурд. Есть журналистская хартия, в которой расписано, что мы имеем право делать на войне и чего мы не имеем права делать. Стрелять не имеем, а снимать – имеем практически все, что попадет в объектив. Лучше надо прятаться, господа натовцы. Так что с нас взятки гладки. Любой непредвзятый суд будет на нашей стороне. Нужен всего лишь толковый адвокат. Потом он подумал, что этот механизм хорош чисто теоретически, а не в условиях гражданской войны, когда противник имеет над тобой полную власть, а если этот противник еще и твой соотечественник, да еще и националист, живущий представлениями бандеровцев прошлого века, да еще и опекаемый властью одиозной Олеси Тищенко, то дело может принять очень даже плохой оборот. «Оранжевые», когда нужно, кричат о демократии, а когда нужно, могут оправдать целесообразность любого преступления под любым предлогом, а Запад молчаливо одобрит.

Завета успела задремать, доверчиво привалившись к его плечу. Сашка тоже клевал носом. Игорь, напротив, не спал и держался молодцом. Руку ему, кстати, перевязали и даже сделали обезболивающий укол. Костя уже не боялся, что Божко что-то выкинет в стиле своих фокусов. Может, он ждет, когда его накормят пломбиром и дадут гамбургер? Но раз не спит, значит, думает. Пусть думает, это хорошо. Думать надо, чтоб не сойти с ума.

Он попытался разговорить лейтенант Билла Реброффа, но дальше односложных фраз дело не пошло. То ли лейтенант скорбел по своим, то ли был не в духе, только прежнего душевного контакта между ними не возникло.

* * *

Лагерь американцев был разбит с умом. Зря я их презираю, подумал Костя, покидая машину и разминая ноги, дело они свое знают. Хорошие у них были учителя – афганцы и иранцы.

Это была сухая широкая балка, поросшая вязами и дубами. Американцы умело расположили под ними палатки, не тронув ни деревца, ни кустика. По краям балки они вырыли капониры, выше – окопы. Кое-где даже натянули маскировочные сети. Дорожки были проложены не напрямик, через девственную траву, а под кронами, от дерева к дереву.

Опасаются, понял Костя, что заметят с воздуха. Впрочем, на одном из деревьев демаскирующе белел плакат: «Победили советских, победим и донецких!», из чего можно было сделать выводы, что бандеровцы всех мастей частые и желанные гости американцев. Только, может быть, американцы не понимают, что написано на плакате? Нечего их идеализировать, думал Костя со злостью. Это они с тобой приятные и обходительные, а на самом деле гнут свое по всему земному шарику и улыбаются при этом тебе ласково и нежно. Лицемерие – главная политическая черта США. И армия тоже заражена лицемерием. С Биллом приятно пить «белую лошадь», но доверять ему тоже нельзя.

Лейтенант куда-то исчез, а их остался сторожить рядовой с азиатской внешностью. Японец, не японец? – гадал Костя, не поймешь. Японец следил за ними цепким взглядом, сжимая свою штурмовую винтовку, как дубину. И не подходил ближе чем на пять метров. Знает службу, обучен, подумал Костя и потерял к рядовому всякий интерес. Игорь, как бывалый солдат, тут же уселся на землю и привалился спиной к дубу, в ветвях которого беспечно суетились птицы.

– Война войной, а жизнь берет свое, – произнес он философски, следя за птичками.

– Что? – удивившись, переспросил Костя, усаживаясь рядом.

Он давно подозревал, что Божко в душе сентиментален, но тщательно прячет от всех эту свою черту характера.

– Я говорю, – поправился Игорь, – ранило меня не ко времени.

Сашка с укоризной заметил:

– Можно было еще из катера сбежать.

– А Завета?.. – удивился Костя. – Ты о ней подумал? – И подмигнул ей, чтобы она не обижалась на Тулупова.

Уж она-то выглядела эффектно в лагере американцев – подтянутая, легкая, стильная, и казалось, что волнение придало ей чувственности, а глаза в тени черных волос стали еще темнее и привлекательнее.