Катька подошла ко мне и потеребила сквозь одеяло. Я высунула лицо наружу и увидела, что она протягивает мне точно такой же халат, как тот, что на ней:

– Вставай! Все равно уже не уснешь. Рабочие в семь утра пришли что осталось подкрасить и подклеить, а через полчаса привезут диван и стенку. Собирать будут. Я поэтому вчера и хотела в общаге выспаться.

– Наши вещи уже привезли, я видела! — Я встала, потянулась и нацепила на себя мягкий уютный халат.

– Ага! Все. Даже твои дурацкие ватманы.

– А кто тут дрался? — поинтересовалась я уже на пути в ванную.

Катя хихикнула:

– Это Лешка, трепло, от меня по роже получил.

Я удивилась:

– За что? Они же вещи привезли.

– Шутник он, мать его! Говорит: «Вам, девки, х… в рот не клади!» И добавил, что никогда нам с тобой в рот бы не дал! Будто ему кто-нибудь предлагает! Распустился, блин, дылда рыжая!

Когда я вышла из ванной, Катька ждала меня на кухне с уже вскипевшим чайником. На столе горделиво возвышались стеклянная банка с немыслимо дорогим для меня по тем временам импортным растворимым кофе, пакет молока, хлеб, сыр и колбаса. Я чуть не заплакала от умиления.

– Спасибо тебе, дорогая! Никогда тебе этого не забуду!

– Забудешь, забудешь! Все забывают! Ты с молоком кофе пьешь? — Моя подруга с усилием разорвала угол литрового бумажного пакета по линии перфорации.

Я кивнула и плюхнулась на стул напротив нее.

– Кать! Я, честное слово, просто потрясена тобой и твоими друзьями. Я не верила, что переживу эту ночь. После завтрака, наверное, двину в институт. Не знаю, правда, что там теперь делать. Жить все равно больше негде. В общагу я, наверное, больше не вернусь никогда… Даже если ты права и нас никакая милиция не ловит…

Катька, усмехнувшись, пожала плечами:

– То есть что делать в институте, ты не знаешь?

Я кивнула и надкусила бутерброд с сыром.

– Но тем не менее туда едешь? Где же логика?

Ответить мне было нечего.

– Зачем тебе сейчас это образование? Мы же обсуждали вчера с тобой!

– А что мне делать в этом Серпухове? На колхозном рынке квашеной капустой торговать?

Катька разозлилась:

– А я, по-твоему, что, капустой квашеной торгую? Нет! Я торгую той же электроникой, что и твой отец. Или ты хочешь сказать, что отец твой на капусте поднялся?!

— Но отец — взрослый человек. У него связив разных НИИ были. Он знал, куда компьютеры продавать, и смог найти, где их покупать. Ты тоже ведь, наверное, не с нуля начинала!

При этих словах Катька вздрогнула так, что даже пролила свой кофе из чашки в блюдце.

– Я не с нуля начинала?! — Такой я ее никогда не видела. Она говорила почти шепотом, но глаза ее блестели так, что мне стало не по себе. — Я знаешь с чего начинала? С п… со своей я начинала, вот с чего! У тебя мать бедная, отцом брошенная, да?! Живет в дрянной однокомнатной квартире в Серпухове, да?! Бедная ты, бедная! А у меня мать умерла, когда я в восьмом классе училась. Мой город в Сибири закрытый, спрятанный за колючую проволоку, я тебе даже названия его сказать не могу. Мама на химзаводе работала, в лаборатории. Служила мирному атому. Благодаря тому, что работала она в лаборатории, а не на самом производстве, дожила аж до сорока лет. В цеху мало кто до тридцати пяти дотягивал. Отец во время утечки в «грязь» попал в тридцать два года. Ты знаешь, что такое «грязь»?

– Радиоактивное заражение… ну, типа чернобыльского…

– Правильно. Знаешь. Так вот, он за месяц сгорел. В свидетельстве о смерти написали, что он умер от внезапного сердечного приступа. Мне тогда два года было. И маме тоже острую сердечную недостаточность написали. А у нее, когда она только в больницу попала, из пальца ни капли крови выдавить не смогли. На выпускной вечер в нашей школе все приходили без родных. У многих, как у меня, никого уже не осталось, у некоторых была только мать, а двум девочкам-близняшкам, у которых были и мама, и папа, было страшно неудобно перед нами.

У меня там осталась своя квартира, двухкомнатная, отдельная. Мне до нее отсюда пять часов лететь, а потом еще целый день трястись на спецавтобусе до КПП. Зато там у меня в квартире есть все: прекрасная румынская мебель, шикарные узбекские ковры, прекрасный вид на реку с балкона и на тайгу из окон. Не надо годами стоять в очереди, чтобы получить свой угол. Не надо мыкаться по отделам кадров в поисках работы, а потом таскаться на эту работу полтора часа в одну сторону в битком набитом транспорте. Меня там после окончания института ждет высокооплачиваемая работа на том же заводе, где работали мама и папа. До проходной десять минут пешком от дома. Рабочий день — шесть часов. В магазине — пять видов колбасы и столько же сыра. Очередей никогда никаких…

– Просто сказка какая-то про коммунизм! — улыбнулась я Катьке.

— Да, сказка! Только уже не для меня она, эта сказка!

Она полезла в ящик кухонного стола и вытащила оттуда сигареты и зажигалку. Раньше я Сибирскую Катьку курящей никогда не видела.

– Я этот институт заканчивать не буду. И в дом свой родной, теплый и любимый, не вернусь никогда. Я хочу успеть родить минимум двоих здоровых и наглых детей. Я хочу успеть понянчить внуков. Как только приехала в Москву, я поняла, что по накатанной другими дороге не поеду. Буду выбираться своей колеей, как пел Владимир Семенович Высоцкий. В восемнадцать лет я добралась наконец до этой гребаной Москвы. До этого я была здесь только два раза с мамой по дороге на Черное море. Тогда я маленькая была и ни хрена не помню. Теперь увидела все: грязный, мерзкий, злобный город. Но если уже жить в этой стране, то только в Москве! Или…