– - Бухтеру эту самую, Бухтеру!
– - повторил мужик.

– - Что такое Бухтера?
– - недоумевал молодой человек.

– - Так не знаете?

– - Не знаю.

– - Так чего же толковать, если не знаете? чего толковать?
– - неожиданно рассердился мужик.-- Вот тоже! толкует чего не знает! Барин, а не знает.

Накатов невольно засмеялся.

– - Нет, ты не толкуй!
– - уже угрожающим тоном кричал мужик.-- Не толкуй, чего не знаешь! Ишь толкует!

– - Да ведь это он про Оренбург! Оренбург... Вот про Что он спрашивал!
– - внезапно догадался Накатов и даже остановился.-- Бухтера!
– - горько усмехнулся он,-- названия простого и того не знают, недослышали. Едут тоже... Бухтера!

Около самой ограды станции лежал мертвенно пьяный. Он закинул голову, и солнце жгло его налившееся кровью, побагровевшее лицо.

– - Хозяин!
– - все с той же усмешкой кивнул на него Накатов. Катя вздрогнула и отвернулась: ей вспомнилась женщина с остановившимся взглядом и двумя ребятами на руках.

Станционный двор и платформа были тоже запружены народом. Брат и сестра вошли в общую залу и стали у открытого окна. Мимо них по платформе поминутно пробегал озабоченный начальник станции и другие люди в форме станционных служителей. Запыхавшийся, совершенно растерявшийся земский начальник подбегал то к одной группе крестьян, то к другой. Лицо его было красно и потно, он беспрестанно отирал лоб платком, а из груди его вырывались хриплые, бессильные звуки. Он увидал Накатовых и закивал им головой.

– - Знаете,-- говорил он через минуту, подбегая к окну и пожимая руки брату и сестре,-- я, кажется, лучше согласился бы везти их вместо паровоза. Видели? Что с таким народом поделаешь! Сейчас будут подавать поезд.-- Он опять торопливо пожал Накатовым руки и убежал во двор.

– - И здесь все то же!
– - с возрастающим чувством досады говорил Накатов.-- Все те же бессмысленные пьяные лица, все тот же гвалт и бестолковая суета.

Больше всего шумели и суетились бабы: одни тащили эа собой детей, мужей, волочили мешки, узлы; другие сидели на этих мешках и, пригорюнившись, подперши рукой щеку, причитали и голосили на все лады. Были и более спокойные: одна еще очень молодая, красивая женщина безмолвно припала головой к сухой груди одетой в рубище старухи. Кто из них уезжал, кто оставался? Лицо молодой женщины было страшно бледно, глаза закрыты; старуха глядела в небо, и в глубоких морщинах ее потемневшего лица застоялись слезы. Со двора доносился хриплый голос земского начальника; кричал он, кричал еще кто-то, а на платформу народу прибывало все больше и больше; точно надвигающиеся волны, теснила толпа здание станции. Но вот к платформе медленно, грузно, почти бесшумно среди окружающего гвалта подкрался поезд, заскрипели тормоза, зазвенели цепи, и сейчас же резко, оглушительно прозвучал звонок. Словно неожиданный, жестокий удар разразился над беспорядочной толпой. На минуту стало так тихо, что голос начальника станции отчетливо пронесся по платформе.

– - Садиться!
– - с какой-то торжественной и в то же время дрогнувшей ноткой скомандовал он.

Еще с минуту длилось молчание, и вдруг опомнившаяся толпа дрогнула, застонала... Самые бессмысленные от вина лица прояснялись сознанием; одна и та же мысль, одно и то же чувство выразились во всех глазах... Разом не стало безвольного, разнузданного, опьяненного зверя: рядом с человеком стоял человек, а в душах этих людей было одно им всем общее, всем одинаковое горе; и горе это было так велико и боль от него так нестерпима, что все то наносное, случайное, все то, что придавало им еще силы и терпения, теперь разом рассеялось, и стояли люди лицом к лицу с своим горем, обезоруженные, жалкие, беспомощные, как дети. По седым бородам катились мелкие, скудные мужичьи слезы, из которых каждая словно просачивалась через сильную мужичью душу насквозь. Где-то истерично взвизгнула женщина, за ней другая, третья, и вдруг вся толпа, как по команде, обнажила головы, опустилась на колени и с молитвой, любовью и отчаянием прильнула в последний раз к родной земле. В стороне, растроганное, с опущенными головами без фуражек, стояло начальство.

– - Катя! милая!
– - позвал Накатов. Молодая девушка прислонилась головой к косяку окна, плечи ее вздрагивали, и слезы беззвучно и неудержимо лились по щекам.

– - Зачем? Ты понимаешь теперь зачем? понимаешь?
– - возбужденно шептала она.-- Затем, что не терпит душа... Будьте же справедливы! Разве мало горя? мало? Облегчите же, а не осуждайте... Не осуждайте!
– - Катя заплакала еще сильнее, а Накатов закусил губы и виновато потупился.

– - Садиться!
– - еще раз грустно и мягко прозвучал голос начальника.

БЕЗ ПРИВЫЧКИ

– - Слышишь?
– - спросила Ольга Ивановна и жестом руки заставила брата натянуть вожжи.

Шарабан мягко катился по густой траве лесной опушки; желтеющие ветви кустов попадались в колеса, а в стороне, стройный и нарядный в своей запестревшей осенней листве, стоял молодой лесок.

– - Слышишь?
– - повторила Ольга Ивановна и наклонила голову.

Николай Иванович вытянул шею, сузил свои большие темные глаза и покачал головою.

– - Ничего не слышу. Что тебе показалось?

– - Не показалось, а я ясно слышала, что в лесу рубят.

– - Рубят? Нет.

– - Ну вот! Станешь ты уверять! Держи в эту сторону, поезжай шагом и не разговаривай.

Он свернул по тому направлению, куда указала она, и слегка ударил вожжами по спине лошади. Прямо перед ними открылась широкая просека; солнце, уже близкое к закату, глянуло им в лица, блеснуло искрами в золотых очках Николая Ивановича и заставило Ольгу Ивановну опустить глаза. Она стала следить, как бежало переднее колесо, подгибая под собою былинки травы, как мелькали упавшие желтые и красные листья, а молодое лицо ее чувствовало на себе ласку осеннего солнца.

Легкий стук заставил ее встрепенуться, и она опять схватила брата за руку.

– - Стой!
– - шепнула она.-- Слезай и иди прямо к оврагу. Это, должно быть, там. Я подожду.

Он покорно передал ей вожжи, спрыгнул на землю и с недоумевающим выражением повернулся к ней лицом.

– - Я пойду. Что же дальше?
– - спросил он.

– - Накроешь с поличным; веди сюда... Лошадь есть -- лошадь возьми! Не потакать же ворам! Какой же ты хозяин?

– - Голубушка моя, вот звание, которого я себе никогда не присваивал!