Проскурин решил действовать самостоятельно. Не просто так, разумеется. Проскурин никогда не был альтруистом. Это расследование, закончись оно успехом, могло дать ему гораздо больше, чем вся предыдущая служба. Так что Семенов Алексей Николаевич обязан был выжить. Рана не оставляла сомнений в том, что заражение действительно началось. У них есть всего четыре-пять часов. А после этого Алексея, хочешь — не хочешь, придется отвезти в больницу. Но прежде необходимо найти аэродром. Одному ему с подобной задачей не справиться.

Пока он расхаживал рядом с машиной, женщина сделала Алексею укол, сходила в аптеку, принесла какую-то мазь, бинты, упаковку одноразовых шприцев и две коробки ампул. Она намазала рану мазью, забинтовала, помогла раненому одеться. Проделав все это, женщина выпрямилась и серьезно посмотрела на фээскашника.

— Кто делал раненому инъекцию?

— Не знаю. — Проскурин подумал, прокрутил в памяти рассказ Алексея и покачал головой: — Никто, по-моему.

— Это по-вашему, а я видела на локтевом сгибе вашего приятеля след от иглы.

— Вы путаете.

— Нет, — отрезала женщина и вздохнула. — Я понадеялась, что это ваша работа, но раз вы утверждаете обратное…

— Это не я утверждаю, — прервал словоизлияния аптекарши майор. — Это он сам утверждает.

— В общем, так, — твердо, решительно сказала женщина. — Я вам заявляю со всей ответственностью: если в ближайшие шесть часов этому человеку не сделать переливание крови, будет поздно. Можете считать это официальным врачебным заявлением.

— Вы закончили? — вместо ответа спросил Проскурин, глядя женщине прямо в глаза.

Та кивнула головой.

— Вот и отлично.

— Будете смешивать две ампулы за раз, — предупредила женщина, кивнув на картонные коробочки с лекарствами. — Одна ампула — антибиотик, вторая — новокаин. Вы хоть уколы-то ставили когда-нибудь?

— Не волнуйтесь, справлюсь.

— Но запомните то, что я вам сказала. Через шесть часов может быть слишком поздно.

— Хорошо, спасибо. — Проскурин обошел «пятерку», открыл дверцу и, прежде чем сесть за руль, вдруг улыбнулся. — Мы действительно вам благодарны. Спасибо еще раз. Не волнуйтесь, через четыре часа этот парень будет лежать под капельницей, в настоящей больнице, на белой хрустящей простыне.

— Я надеюсь. — Не говоря больше ни слова, женщина повернулась и вошла в аптеку.

Проскурин погнал машину дальше. Времени оставалось в обрез.

Примерно через двадцать минут после того, как скрылись странные посетители, рядом с аптекой притормозил военный «уазик».

Женщина все еще никак не могла успокоиться после столь необычного визита. Разумеется, ни о каком чтении газеты не могло быть и речи. Вместо этого аптекарша начала переставлять лекарства, пользующиеся постоянным устойчивым спросом, на прилавок. Физическое действие помогало отвлечься от дурных мыслей. Когда она в очередной раз полезла в высокую стойку за новой порцией склянок, то с удивлением увидела, что у самого крыльца стоит новая машина. Сердце ее почему-то тревожно замерло. Руки как-то сразу безвольно обвисли. Женщина не могла понять, почему ей вдруг стало не по себе, но она четко Знала: двое, выбирающиеся из «уазика», как-то связаны с теми людьми, которые совсем недавно уехали. Это было интуитивное, но необычайно навязчивое чувство.

Открылась дверь, и парочка вошла в гулкое помещение. Оба были одеты в штатское. Один пониже, коренастый, крепкий, со светлыми усиками; второй — высокий, атлетически сложенный румяный молодец с короткой военной стрижкой. На обоих красовались длинные темно-серые, почти черные, пальто и одинаковые костюмы. На высоком парне, обладателе фигуры столичного манекенщика, костюм сидел вполне ладно, а вот на низеньком, честно говоря, не смотрелся вовсе.

«Ему бы больше пошла военная форма», — отстранение подумала женщина.

Мужчины приблизились к прилавку, и тот, что был с усиками, вытащил из кармана красное удостоверение.

— Капитан Сулимо, областное УВД, — тихо, и оттого как-то особенно внушительно, сообщил он. — Добрый день. — Посмотрел на стеклянную табличку и добавил: — Екатерина Матвеевна, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь, — отстраненно-холодно ответила женщина и замолчала, разглядывая лица, ожидая, что же они скажут дальше.

Усатый с интересом рассматривал ее, и так продолжалось, наверное, с минуту, а затем он вздохнул и мягко, примирительно произнес: