— Поэтому и начальству не доложился? — криво усмехнулся Алексей.

— И поэтому тоже. Пойми, мил человек, начальство ж, оно за тебя ссориться с теми, кто наверху, не станет. Тем более местное. В Москве бы еще — куда ни шло, а тут… и думать забудь. В лучшем случае на хрен пошлют. В худшем — проверять кинутся, кто ты да откуда. Два часа — и нету тебя. И никогда не было. Ты — в могиле, я — до пенсии в Шахтинске. Выбор у нас обоих невелик. Сейчас ведь какая ситуация? Кто чем в ближайшие два-три года станет, тот тем на всю жизнь и останется. Повезет— будешь на белом коне и в белом фраке, не повезет — так до скончания века в дерьме и просидишь. Не знаю, как ты, а я лично предпочитаю коня и фрак.

Алексей ничего не ответил. Он сидел молча, глядя через окно на проносящиеся мимо черные деревья, укрытые белым одеялом пухлого снега, на редкие фонари и на столбы, отсчитывающие километры, отмеряющие их путь от одной точки неизвестности до другой.

«Уазик» медленно прополз по разбитой вдрызг дороге, больше напоминающей необычайной длины грязевую ванну. Свет фар метался по коричнево-бурой жиже, кое-где присыпанной редким суховатым снегом.

— Даже зимой не замерзает, — пробормотал себе под нос водитель и напряженно наклонился к рулевому колесу. — Что за погода…

Муравьев покосился на него, но ничего не сказал. Погода и правда дрянь. И дороги тоже дрянь. И вообще — все дрянь. Федор Михайлович вздохнул, автоматическим жестом опустил руку к бедру и коснулся пальцами холодной кобуры. Не любил он оружие, хоть режь его, но все же сейчас пистолет придавал ему уверенности в себе. За каким дьяволом Сивцову понадобилось тащить его в такую даль да еще среди ночи? Что такого безотлагательного нашел Сивцов? По телефону сказать нельзя? А встретиться днем? Они же виделись только что. Сивцов днем был в части с комиссией по поводу этих чертовых самолетов. Какого дьявола, в самом деле? Муравьев широко зевнул, прикрыв ладонью рот, взглянул на фосфоресцирующие стрелки летных часов. Пятнадцать минут третьего. Позднотища. Сейчас спать бы да спать…

…Человек, расположившийся метрах в трехстах от дороги, тоже посмотрел на часы, поднял винтовку и загнал патрон в патронник, громко клацнув затвором. Второй, стоящий у него за спиной высокий седой подполковник, крякнул и поежился.

— Холодновато нынче, — сказал он, поглядывая на стрелка.

Тот пожал плечами. Ему не было дела до холода. Во всяком случае, до ТАКОГО холода.

В эту секунду вдали мелькнули огоньки фар. Они скользнули по земле, уплыли вправо, затем, когда машина начала вползать на очередной ухаб, резко, как стилет, вонзились в черное небо и снова провалились вниз.

Стрелок медленно и спокойно вскинул приклад «СВД» [18] к плечу и приник к оптическому прицелу.

— Попадешь? — шепотом спросил подполковник широкоплечего снайпера.

Тот, не отрываясь от прицела, отвечал:

— Обязательно. При условии, что вы не будете бухтеть под руку.

Секундой позже до них донесся приглушенный звук мотора.

«Уазик» затрясло сильнее. Здесь ездили меньше, и грязевая жижа постепенно твердела, чтобы на утреннем солнце вновь растечься огромной лужей.

— Тут, что ли? — спросил сам себя шофер. — Или дальше? Черт его в темноте разберет.

— Дальше, — зевнув, сказал Муравьев. — Еще с полкилометра.

— А вы здесь уже бывали, товарищ полковник? — удивленно поинтересовался водитель.

— Бывал, чтоб ему. И осторожней, так твою рас-так, овраг справа.

— Это я заметил.

— Ну а раз заметил — не хрена балабонить. За дорогой вон лучше смотри.

Стрелок включил подсветку сетки прицела, сделал необходимые поправки, пощелкав колесиком, и несколько раз глубоко вдохнул.

Сивцов нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Сейчас он абсолютно не походил на того вальяжного мэтра, которого видел Алексей в кабинете Муравьева. Рядом с широкоплечим подполковник разом утратил весь свой лоск.

— Ну? — наконец выдохнул он. — Чего не стреляешь? Давай! Поздно будет.

— Заткнись. Убью, — коротко ответил снайпер.

«Уазик» болтался у самой кромки обрыва. Свет фар плескался вправо-влево, как вода в стакане. ПСО-1 [19] давал четырехкратное увеличение, и для выстрела днем этого было бы более чем достаточно, но для ночи данный прицел годился так же, как театральный бинокль.

Стрелок задержал дыхание и, выждав мгновение, потянул спусковой крючок.

Пуля калибра 7,62 миллиметра вылетела из ствола винтовки и, в мгновение ока преодолев разделявшие стрелка и машину три сотни метров, прошила насквозь правый передний скат. Для сидящих в «уазике» резкий хлопок лопнувшей покрышки слился с докатившимся раскатом выстрела.

— Черт! Твою мать! — завопил водитель, выворачивая руль влево.

— Что, доп…ся? — рявкнул Муравьев, еще не осознав катастрофичности происходящего.