Шрифт:
Вот оно! Слушай…
Последовал неистовый раскат.
А Хеге там, среди этого грома.
Что она сейчас делает? Неужели даже в такую минуту она сидит и вяжет свою кофту? Под это шипение молний? Нет, невозможно. Неужели она ничего не соображает?
Гроза усиливалась. Дождь еще не начался. Это были первые, самые страшные минуты грозы. А вдруг сегодня старые приметы уже не действуют, а вдруг уборная перестала быть надежным убежищем?
Когда-нибудь ведь должен наступить такой день. Рано или поздно он все равно наступит.
Здесь тоже небезопасно.
Маттис яростно крутил пальцами в ушах. Шипение и грохот раздавались теперь одновременно. Сейчас, сейчас, говорил он себе, ослабев. Один, два, три. Он считал не сколько длится промежуток между молнией и громом, а секунды, которые ему оставалось прожить. Один раз ему даже показалось, что сама земля содрогнулась. Потом хлынул дождь. С каждой грозой мне все страшней и страшней, думал он, это потому, что гроза становится все опасней.
А Хеге сидит в кухне и ни капельки не боится. Сидит себе и ничего не боится.
Кошмар продолжался долго. Дождь барабанил по крыше уборной. С потолка капало — крыша, как, впрочем, и все здесь, была худая.
Тем не менее грозе подходил конец. Маттис был уже по ту сторону грозы, и это было чудесно.
Значит, исключения из правила не было и сегодня.
Домик оказался надежным. Тело стало легким, и такой же легкой была голова. Еще погромыхивали слабые, уже неопасные раскаты грома, и дождь лил как из ведра. Замечательно быть по ту сторону грозы. Скоро сквозь ее остатки можно будет побежать домой к Хеге.
Вот, уже можно!
Маттис распахнул дверь и, согнувшись, помчался под дождем. Сильно пахло мокрыми листьями и травой. Так пахнет только после грозы.
Сквозь сверкающий огонь, подумал Маттис, стоя на крыльце и стряхивая с себя воду. Он ни минуты .не сомневался, что Хеге спокойно сидит в кухне: она никогда не пряталась от грозы.
Она действительно была на месте. Работа шла полным ходом. Во всяком случае, сейчас.
– Неужели ты тут сидела все время?
– Уже пришел? — отозвалась она, не ответив на его вопрос.
– Сквозь сверкающий огонь,— сказал он, и его мокрое от дождя лицо просияло. Он вдруг осмелел.
25
Как всегда после грозы, Маттис ожил и отправился на разведку. По склонам бежали белые пенящиеся ручьи. На этот раз Маттис не успел уйти далеко, он вдруг остановился как вкопанный.
Что это значит?
Только одна из сухих осин Маттис-и-Хеге высилась в чистом небе. Другую срезала молния, внизу на стволе светлела белая рана. Дерево не загорелось, дождь погасил огонь.
Здесь играла смерть.
Маттис стоял долго. Ведь это... это же предупреждение! Только кого из них оно касается? Какая из осин была Маттисом, а какая — Хеге?
Сперва он хотел позвать Хеге, но потом передумал. Может, Хеге знает, какая из осин — она... нет, об этом с ней говорить нельзя. Нужно разузнать, в чье дерево ударила молния, но тут необходима хитрость.
Он спокойно вернулся к Хеге.
– Ты все время сидела и вязала?
– Да,— ответила Хеге. О каком времени шла речь, было ясно.
– Это могло плохо кончиться.
– Почему?
– Молния ударила за изгородью,— сказал он твердо, словно произнес приговор.
– Да,— согласилась Хеге,— один удар был особенно сильный.
– Молния ударила в дерево!
– Угу,— ответила Хеге, она считала петли.
– В одну из сухих осин!
Хеге не дрогнула.
– Вот как,— уронила она.
– Ну, скажу я тебе,— рассердился он,— если и это пустяки, тогда, значит, вообще все пустяки.
– Молния любит сухие деревья,— сказала Хеге.
Сказала не думая. Просто так.
– Иди и посмотри, может, она ударила еще в какие-нибудь деревья,— прибавила она.
– Сейчас,— с готовностью согласился Маттис, это дело было ему по силам.
Выбежав из дома, он принялся оглядывать вершины деревьев. Вскоре он догадался, что Хеге перехитрила его. Просто ей не хотелось говорить о той осине, в которую ударила молния, вот она и придумала, чтобы он считал деревья. Но почему не хотелось?
Маттис вернулся в дом и объявил:
– Нет, только в это.