Шрифт:
Но через три года я уже стану такой, как Хеге.
Ни одного седого волоска. Надо обязательно рассказать об этом Хеге, подумал Маттис, она обрадуется; он уже забыл, что разговор на эту тему ей не понравился.
Широко шагая, Маттис вышел из дома. Хеге наверняка еще сидит на крыльце со своим вязанием.
И верно, Хеге сидела на крыльце. В ее быстрых руках кофта шевелилась, точно живая. Руки лишь исполняли свой немой танец, а кофта прибавлялась и росла, будто без их ведома.
– Ну что? — спросила Хеге, когда Маттис торопливо вышел из дому.
Маттис показал на свои волосы.
– Хеге, у меня нет ни одного седого волоса. Я смотрел в
зеркало.
Хеге не хотелось возвращаться к этому разговору.
– Ну и хорошо,— оборвала она брата.
– Разве ты не рада? — удивился он.
– Конечно, рада,— спокойно ответила она.
– Но по тебе этого не видно, а я думал...
– Ох! — вырвалось у нее.
Он мгновенно умолк. Его остановила происшедшая в ней перемена.
– Что случилось? — испуганно спросил он.
Наконец она встала.
– Ох, Маттис, Маттис!
Он не сводил с нее настороженных глаз.
– Ну что, говори же!
– Ничего веселого тут нет, дались тебе сегодня эти волосы.
– При чем тут веселое? Разве мы веселимся? — удивился он. Чудно как она говорит.
Хеге беспомощно взглянула на брата. Словно со страхом. Нужно было мгновенно вмешаться: Маттис был близок к тому, с чем ей потом не справиться.
– Ты просто забыл, нам было очень весело! — сказала она, точно вбила в него гвоздь.— Ты вспомни. Да мы с тобой каждый день веселимся!
Маттис весь сжался, но спросил:
– Когда?
– Что значит «когда»? — жестко спросила она.
И снова обрушилась на него. Ей нужно было это остановить.
– Раскинь-ка мозгами, Маттис,— сказала Хеге без своей обычной колкости. Такая маленькая, она умела быть очень настойчивой.
Маттис ответил:
– Да я и так всегда думаю, изо всех сил.
– Значит, ты можешь припомнить очень много веселого!
Он задумался, не ответил.
Хеге продолжала. Надо было воздвигнуть такую прочную стену, чтобы в ней не осталось никакой лазейки.
– Нам с тобой гораздо веселее, чем другим людям!
– Правда? — ослабевшим голосом, едва слышно, пробормотал он.
– Конечно! — ответила она.— И ты всегда должен помнить об этом.
И больше ни слова. Маттис поднял голову, но возразить не осмелился. Хеге очень умная и прекрасно понимает, что весело, а что нет. Лучше не спорить и не показывать свою глупость. Хеге сердито смотрела на брата.
– А я и не знал,— пробормотал он.
Вдруг лицо его просияло.
– Как хорошо, что ты мне это сказала! — радостно воскликнул он.
– Почему?
– Ну, раз я сам этого не понимал.
Маттис обрадовался, заулыбался.
– Ты уже уходишь? — спросил он.
Вместо ответа Хеге через силу кивнула ему и скрылась в доме.
4
В тот вечер Хеге легла раньше обычного. Во всяком случае, она раньше обычного ушла к себе. Маттис хотел узнать о причине, но не успел он задать свой вопрос, как она нетерпеливо остановила его:
– Не надо, Маттис, обожди до утра. Хватит уже на сегодня.
При звуке ее голоса у него пропало всякое желание докапываться до истины. Хеге не в духе, вот она и ушла. Может, он сделал что-то не так? Может, это из-за седых волос? Неужели все дело в том, что она поседела, а он нет? Но он-то в чем виноват?
Хеге, она кормила его, заботилась о нем. А главное, она была очень умная, и он глубоко уважал ее за это.
Она ушла к себе, не сказав больше ни слова. А он сидел на крыльце, размышляя о разных вещах.
Утром надо походить по усадьбам, узнать, может, где и найдется для меня какая работа, думал он, и его уже заранее разбирала досада.
Вот в чем дело, вот отчего Хеге недовольна. Она кормит меня из года в год. Уже сорок лет, честно округлил он, не желая умалять заслуг Хеге.
Кормит меня. Кормит меня.
Слова были горькие, как кора осины.
Год за годом он должен был помнить и повторять их. Оставшись в одиночестве, как сегодня, он безжалостно заставлял себя повторять их и ощущал их горький привкус. Из всех известных ему слов эти были самые горькие.
Завтра утром я пойду искать работу.
Если ничего не помешает, прибавил он, желая быть честным.
В тумане памяти хранилось много случаев, когда он пытался работать. На усадьбах, в поле или в лесу. Но всегда что-то мешало, и он ни разу не справился со своим уроком. В поселке ему больше не предлагали работу. Эти, умные, которые умели все и могли дать работу, всегда смотрели на него, как на пустое место.