Шрифт:
Ему приходилось возвращаться домой ни с чем, Хеге давно уже привыкла к этому и никогда не сердилась. Но он был для нее тяжким бременем. И понимал это.
Утром надо взять себя в руки. Надо пойти по усадьбам и поспрашивать насчет работы.
– Когда-нибудь должно же у меня получиться,—сурово сказал он в пространство.— Мне надо работать, Хеге уже поседела.
В нем шевельнулась мысль:
Она поседела из-за меня.
Наконец-то до него дошла истина! И ему стало очень стыдно.
5
Время шло. У Маттиса не было привычки ложиться так поздно. И все-таки ему не хотелось идти в дом. Мысли не давали покоя. А когда человека что-то грызет, нет хуже, чем лежать в постели, ворочаясь с боку на бок.
Может, Хеге тоже не спит. Она ушла так рано, просто чтобы не видеть меня.
– И мне это неприятно,— сказал он громко, так громко, что Хеге через стену могла бы его услышать.
Он был очень огорчен.
И вдруг его пронзила внезапная мысль.
Только не бросай меня! — пронеслось у него в голове, он обращался к Хеге, скрывшейся у себя в спальне. Что бы с нами ни случилось, с тобой или со мной, только не бросай меня!
Это была далеко не новая мысль, но каждый раз она казалась новой и причиняла боль. И каждый раз он прогоняя ее, убеждая себя, что это чепуха — Хеге никогда, ни единым словом не намекнула, что собирается бросить его. Зачем же мучить себя такими мыслями?
Однако эта картина продолжала стоять у него перед глазами. Он видел, как Хеге уходит своей дорогой, все дальше и дальше. Все свои пожитки она несла в узелке под мышкой.
Уходишь?
Да, Маттис.
Устала от такой жизни?
Да, Маттис.
И ушла.
Больше Хеге не слышала его слов, она становилась все меньше и меньше, пока не превратилась в маленькую черную точку — так она и виднелась там вдали маленькой черной точкой. Исчезнуть совсем в этой грустной игре она все-таки не могла.
Тут-то и произошло чудо.
Пока Маттис размышлял, глядя, как Хеге уходит своей дорогой — он сидел на крыльце, на своем обычном месте,— взгляд его скользил по склонам гор, темневших за озером. Вода теперь казалась совсем черной, склоны — темными и угрюмыми. На небе и на земле царили волшебные летние сумерки. Маттис не был безразличен к окружавшей его красоте.
Их дом стоял в неглубокой заболоченной ложбине, прорезавшей склон до самого озера. Хвойный лес перемежался березами и осинами. По дну ложбины бежал ручеек. Порой Маттису казалось, что это самое красивое место из всех, какие он только видел здесь поблизости.
Может, и сейчас он думал об этом — во всяком случае, он не отрываясь смотрел вдаль, следя за сумерками, пока они не превратились во что-то нежное, чему он не знал имени.
В это мгновение и случилось неожиданное.
По эту сторону ветра совсем тихо, подумал Маттис, глядя на сухие вершины осин, темнеющие на ночном небе. Между ними что-то струилось, воздух был такой прозрачный, что Маттису казалось, будто он видит это движение. Не ветер, а какая-то воздушная струя, хотя было так тихо, что даже на живых осинах не трепетал ни один листок.
Неожиданно родился странный слабый звук. Невнятный зов. Маттис уловил в воздухе над собой мерные тревожные взмахи крыльев. И снова тихий зов на беспомощном птичьем языке.
Что-то пронеслось прямо над домом.
И сквозь Маттиса. Он сидел ослабевший, растерянный, замерев в немом восторге.
Может, что-то сверхъестественное?
Нет, самое естественное, но...
Это был вальдшнеп. В такое время суток это не могло быть случайностью: над домом Маттиса тянул вальдшнеп!
С каких пор?
В прошлые годы тут тяги не было. Во всяком случае, в те годы, крторые остались у Маттиса в памяти. Чуть ли не каждый вечер он подолгу сидел на крыльце и не мог бы пропустить тягу, если б она здесь была.
Сегодня вечером вальдшнеп тянул прямо над домом, над ним самим, над Хеге. Отныне он будет тянуть здесь каждое утро и каждый вечер.
Маттис поглядел на свой дом, дом как будто изменился, теперь Маттис смотрел на него другими глазами. Тяга — это было нечто необычайное, происходящее далеко за пределами его мира. Но вот сегодня она оказалась здесь, просто взяла и переместилась сюда.
А может, ему только почудилось? Маттис знал, что с ним такое бывает. Интересно, случалось ли, чтобы тяга перемещалась с места на место? Он никогда не слыхал ничего подобного. И почему вальдшнеп стал тянуть именно здесь?
Маттис ждал, затаив дыхание. Если это и в самом деле тяга, значит, вальдшнеп сейчас вернется, он летает над одним и тем же местом, туда и обратно, все то недолгое время, что длится вечерняя тяга. Маттис знал об этом. На заре вальдшнеп опять тянет в том же месте, это Маттису рассказывал один охотник. На высохших лужах Маттис видел иногда следы клюва и рядом изящные отпечатки птичьих лапок.