Шрифт:
– Они — это Ингер и Анна,— тихо сказал он.— Ты слыхалао них?
– Еще бы...
– Мы целый день плавали по озеру и разговаривали. Они были совсем не такие.
Девушка вернулась к Маттису, посмотрела ему в глаза, она раскаивалась. Его глаза широко раскрылись. Чего он ждал? Он и сам не знал этого. Но ждал.
– Маттис, милый.
Он задрожал.
– Что?
Девушка сама растерялась. Как она посмотрела ему в глаза!
– Нет, я...— начала она.— Я даже не знаю, что говорят таким, как ты.
Сказав это, она быстро погладила его по щеке и сразу ушла уже по-настоящему, быстро, легко — через мгновение она скрылась из виду.
Маттис и не пытался понять свое состояние, он был вознагражден за все, и с лихвой. По счастливому наитию эта девушка сделала то, чего не сделали ни Ингер, ни Анна, и потому заняла особое место.
Он долго-долго сидел на камне.
40
И тогда это пришло. Уже другое: молния вспыхнула и разрешила все его беды. Вдруг все стало ясно. Ясно и трудно.
Он вскочил с плоского камня.
Сверкнула молния. Только теперь в нем самом, сверкнула и все озарила.
Нет! — испуганно подумал он. Я не смогу.
Он уже не помнил о девушке. Его озарило как раз тогда, когда он сидел, наслаждаясь подаренной ею радостью. И это озарение подсказало ему выход — весь план стал ему ясен сразу, от начала до конца.
Мгновенно и жестоко пробился этот план сквозь навалившиеся на Маттиса беды. И Маттис вынужден был безоговорочно принять его и не бояться, хотя внутри у него все дрожало. Теперь он знал, что ему делать, он понял это и покорился.
Пока он сидел на том, освященном девушкой камне, его осенило. Вот выход из этой мучительной безнадежности. Хеге, Ёрген, я, думал он. Вальдшнепа с ними не было, он был в другом месте.
Сам того не сознавая, Маттис все еще сидел на камне.
– Это так тяжело,— сказал он громко. Но никто не слышал его. Тяжело быть умным, думал он.
41
План был секретный. Все нужно было делать в строжайшей тайне. Даже Хеге он не сказал ни слова — она бы тут же вмешалась и воспрепятствовала ему.
Но условия были слишком жесткие, и потому, когда радость озарения уже улеглась, Маттис решил, что имеет право попытаться найти более приемлемый выход.
На другой день он выждал, чтобы Ёрген ушел на работу, и торжественно явился к Хеге. Она сидела со своими кофтами и что-то мурлыкала себе под нос.
– Что случилось, Маттис? — спросила она, перестав петь.
По Маттису сразу было видно, что речь пойдет о чем-то серьезном.
– Это важно,— сказал он.— Важнее, чем ты думаешь.
– Давай рассказывай,— несколько нетерпеливо сказала Хеге.
Голос Маттиса звучал так, словно у него пересохло в горле.
– Скажи, с кем ты хочешь быть, с Ёргеном или со мной... теперь.— Он начал с самого трудного.
Больше Хеге не требовалось никаких объяснений. Было похоже, что и думать ей тоже не требуется.
– Все будет как есть,— твердо сказала она.— Ты сам понимаешь, с кем я буду... теперь.
– Да, но ведь тогда...— неуверенно сказал Маттис.
И спохватился, он чуть не сболтнул лишнее.
Хеге смотрела на все только с одной стороны:
– Разве ты не понимаешь, что это естественно? Сам подумай.
Он подумал и вынужден был признать, что она права. Но... Ведь все может еще измениться. Он ухватился за эту мысль. Я знаю, может. Кончится, и все. Как у тех, что щипали друг друга на поле.
– Хеге, ты уверена, что уже ничего не изменится? — От ее ответа зависело все.
– Да, уверена, так же как в том, что сижу здесь,— ответила она.— И слава богу.
Маттис потупился.
– Ну что ж...
Хеге знает, что говорит. Голос ее был тверд как камень. Теперь у Маттиса не осталось никакой надежды вернуть ее себе.
– Это умно и трудно,— сказал он.— И сделать это будет нелегко.
– Что сделать? — спросила Хеге.— Неужели ты думаешь, что мы с Ёргеном не сможем достаточно заработать?
Он онемел. Она ничего не поняла.
– Ты должен радоваться за меня, Маттис.— Эти слова Хеге решили все.
Щелк. Замок закрылся.
– Да... радоваться,— сказал он.