– Обойдусь и без Ёргена! Он мне ни к чему! Если ты его при­тащишь, не знаю, что я сделаю!

Хеге отпрянула.

– Маттис, милый...

– Перестань всюду совать своего Ёргена! Если он явится ко мне, я ему скажу, кто он такой!

– Тише, тише, успокойся,— сказала Хеге.— Не смей ничего говорить Ёргену. Он хороший человек и желает тебе добра.

Маттис уже не мог остановиться.

– Теперь это решит погода,— в отчаянии сказал он.

– Погода?

– Да, слышишь? Погода и ветер. Может, ты считаешь, что я не умею думать?

Это слово, которое раньше в доме старались не произносить из-за Маттиса, он употребил сам и произнес его твердо, словно во­гнал гвоздь в стену.

Хеге пришлось уступить.

– Конечно, ты умеешь думать,— сказала она.— Нам всем при­шлось много думать из-за того, что произошло в последнее время.

Для нее существовало только одно событие, и она говорила только о нем. Маттис стоял перед ней в глубокой скорби. Хеге была уже другая, она стала частицей Ёргена. Его половиной.

– Как ты могла стать такой? — спросил он.

– Какой?

– Такой, какая ты есть! Я не узнаю тебя. Что с тобой случилось?

– Что со мной случилось? Ты и сам это знаешь. Я тебе уже говорила. Я очень счастлива.— Она была непоколебимо уверена в своем счастье.— Помнишь, я даже обняла тебя за это.

Рядом с ней незримо присутствовал Ёрген, и это остановило вспышку Маттиса. Он ограничился тем, что мирно сказал ей:

– Тогда иди к Ёргену.

Хеге как будто не удивилась.

– Я как раз собиралась это сделать,— ответила она и ушла.

Маттис остался один. За окном шумел добрый ветер. Насту­пили сумерки. Он по привычке начал озираться по сторонам. Не хотел, но удержаться не мог. С чердака до него донеслись не­разборчивые голоса — Хеге и Ёрген — они говорили и говорили.

Теперь все готово, думал он. А про лодку я сумел сказать ей так, как хотел. Теперь мне все равно, прекратится ветер или нет, от меня уже ничего не зависит.

Он выдержал такую тяжелую борьбу с Хеге и вообще столько всего передумал за этот день, что смертельно устал и забрался в постель раньше обычного.

Сверху с чердака больше не слышалось никаких голосов. Мат­тис не знал, радоваться ему или нет. За окном на тысячу ладов завывал ветер, он обещал и завтра дуть точно так же.

45

Но ветер прекратился.

Маттис проснулся ночью и, еще не успев окончательно стрях­нуть с себя сон, понял, что ветра нет. Ветер утих, он не сдержал своего обещания. Деревья молчали, шелеста листьев не было слышно.

Только не ночью — было первое, о чем подумал Маттис. Я ни­когда не говорил, что сделаю это ночью.

Рано утром ветер может начаться опять. Сейчас он утих, так бывает по ночам.

Сверкающий лунный свет заливал окно. Было полнолуние, как и в ту ночь, когда Маттис плавал через озеро. Маттис еще раз по­вторил себе, что ветер на ночь иногда затихает, но это не помог­ло. Ветер утих вовсе не на ночь. Глупости, откуда я могу это знать, ведь я спал.

В доме не было слышно ни звука.

Интересно, где сейчас Хеге, в своей комнате или у Ёргена? Это меня не касается, строго сказал он себе. Хватит с меня того, что ветер утих.

Лежать и ждать Маттис не мог: он должен был выйти посмот­реть. Он тихонько оделся — в доме словно все вымерло. И вышел.

Лунный свет проложил по озеру свою дорожку. Ветра не было, даже самое легкое дуновение не касалось водной глади. Таким бескрайним озеро не было еще никогда. Маттис как зачарованный смотрел на него.

Он смотрел и на лес, и на зеленый склон, и на ручей с зарос­шими берегами. Только бы пить из ручья, подумал он вдруг.

По росистой ложбине он дошел до ручья. Ручей был малень­кий, он ничего не сказал Маттису, но все-таки тихонько всхлипнул.

Маттис не хотел наклоняться к воде, не хотел видеть в ней свое лицо, которое казалось ему чужим и застывшим, и вме­сте с тем ему хотелось посмотреть на себя в этом ярком лунном свете.

Глядя на неподвижное озеро, Маттис отчетливо услыхал во­прос: какой из двух выходов ты предпочитаешь? Кто знает, что произойдет в лодке? Никто.

Ему не хотелось об этом думать. Да он и не мог. И, подняв голову, он сказал громко и строго, словно обращался к самой сияю­щей луне:

– Это от меня не зависит, за меня решает что-то другое. Оно и сделает выбор.