— Тихо, — буркнул Ален. И только тут Бруно понял, что шеф-повар все это время наблюдал за ним, — Все работаем.

Блюдо Хуго было готово лишь через минуту. Бруно спокойно занимался своим суфле. Он заметил, как Ален подошел к стойке, склонился над двумя сабайонами и несколько секунд пристально их разглядывал. Потом подошел туда, где работали дуэлянты.

— Если я еще раз увижу, что вы такое вытворяете, — спокойно сказал он, — будете уволены оба. Понятно?

— Да, шеф, — пробормотали повара.

— Здесь не скачки. Здесь кухня, — и он отошел, чтобы проверить блюдо из овощей.

Бруно повернулся к плите, достал из нее суфле и тихо выругался. Верх подгорел. И тут он увидел почему. Он поставил духовку на 190 градусов, а сейчас ручка стояла на 210. Пока он был занят, кто-то поменял температуру. Бруно посмотрел на Хуго, но тот склонился над столом, и выражения его лица видно не было. Бруно выбросил суфле в мусорный бак и начал все сначала. Может, он и выиграл это сражение, но был готов поспорить, что настоящая война только начинается.

— Сегодня мы переходим к очень сложной теме — понятию гармонии, — говорил доктор Феллоуз. — Для гениев эпохи Возрождения гармония была не эстетической, но духовной категорией. Именно здесь соприкасались замысел и творчество. С помощью своего таланта художник отражал и прославлял великую гармонию Божественного. — Он стряхнул пушинку со своей рубашки, цвет которой Лаура описала бы как виноградный.

Лаура задумчиво улыбнулась профессору. Впрочем, сегодня она улыбалась всем. Феллоуз кашлянул и продолжил:

— Изящество человеческого тела, утонченность форм, идеальная символика цвета и композиции — все это элементы гармонии.

Лаура склонилась над тетрадкой, и Феллоуз оценил линию ее шеи, хрупкой и гармоничной, достойной эпохи Кватроченто. На мгновение он сбился с темы, подумав, как это прекрасно, что Италия помогает найти прекрасное в самых обыкновенных людях.

Лауре же в это время лезли в голову такие непристойности, что она не удивилась бы, если бы покраснела от стыда. Она смотрела на лектора и представляла себя в постели с Томмазо.

— Итак, гармония, — повторил Ким, одаривая Лауру благожелательной улыбкой.

— Значит, готовим для лучшей подруги Лауры. И для парня лучшей подруги.

— Да?

Разговор происходил у Дженнаро во время первого утреннего ristretti. Бруно чувствовал непривычную легкость. Он полагал, что это следствие либо его влюбленности, либо того, что Дженнаро удалось-таки усовершенствовать свою «Гаджу» при помощи бензинного насоса. Он поднял давление до максимума, в результате кофе получался таким крепким, что даже завсегдатаи иногда пошатывались и, не в силах удержаться на ногах, садились за столики.

— Да. Но должен тебя предупредить, что возникли определенные сложности.

— Сложнее, чем обычно, уже и быть не может, — возразил Бруно.

— Ну, может, «сложности» — не то слово. Небольшие изменения в планах. Нет, даже не в планах. В месте встречи.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, эта подруга Лауры рассказала обо мне своим родителям. Они живут здесь, в Риме, и хотят, чтобы я приехал к ним домой, туда, где остановятся Карлотта и ее парень. Естественно, мне пришлось согласиться.

Бруно уставился на него.

— Ты спятил?

— Почему спятил? — пожал плечами Томмазо. — Я приду, займу кухню, выгоню оттуда мамашу, и тогда мы придумаем, как впустить туда тебя.

— Насколько я понял, меня не пригласили?

— Ну да.

— Давай-ка разберемся, Томмазо. Ты хочешь, чтобы я без приглашения забрался в дом…

— В квартиру.

— Хорошо, в квартиру. Это даже лучше. Надеюсь, она не на шестнадцатом этаже?

— Ну… по-моему, на втором.

— Я заберусь в квартиру, которая находится на втором этаже, каким-то образом проскочу на кухню, а потом буду готовить обед, и меня никто не заметит.

— Точно. Бруно, ты мастерски ухватил суть! Это значит, что ты сможешь все продумать и осуществить.

— Видишь ли, Томмазо, рано или поздно нам придется во всем признаться. Тебе это не приходило в голову?

— Конечно приходило. Тогда нам придется драпать со всех ног, а потом мы будем очень громко смеяться. Meglio un giorno da leone che cento da pecora [28] , как любил говаривать мой отец, упокой Господь его душу.