— Вова, ты как? Прием.

— Сильно дует. Холодно. Сейчас забью шлямбуры, закреплюсь… Все нормально, переночую. Прием.

— Извини, я фуа гра пересолил. Прием.

— Ни хрена тебе нельзя доверить. Как ребенок, ей-богу. Прием.

— Закрепись, сунь ноги в рюкзак. Все застегни, карманы застегни. Прием.

— Давай, давай, учи меня… Прием.

— Рацию выключи, береги батарею. Через час связываемся. Понял? Через час. Прием.

— Понял. Через час.

— В полдвенадцатого пришли кемеровчане, они днем видели, как Вова поднимался. Но это так — этика… Ночью они ничем помочь не могли. Пришли из вежливости, меня подбодрить.

Шевелев пил чай из крышки термоса, ветер трепал палатку. Послышались шаги по камням, кто-то поднял «молнию» и позвал:

— Але! Привет москвичам!

Шевелев сказал:

— Здрасьте. Заходите.

В палатку, теснясь, забрались двое. Один был в очках, долговязый, со шкиперской бородкой. Другой плотный, маленький, в сванке.

«Пат и Паташон, — подумал Шевелев. — Сейчас про Вову спросят».

— Чай будете? — сказал он.

— Спасибо, почаевничали уже, — сказал Пат.

От него сильно несло потом и табачным перегаром.

— Погодка! — сказал Паташон и усмехнулся, как красноармеец Сухов. — Ха!

— У вас все спустились? — спросил Шевелев.

— Мы вчера закончили, — сказал Пат и по-турецки умостился на спальнике. — Сегодня фотки поснимали, погуляли. Тут водопад красивый недалеко.

— У тебя товарищ сейчас на стене, да? — сказал Паташон.

— Да. Будет ночевать.

— Худо, — сказал Пат. — Ебанешься, какая погода.

— Как одет? — спросил Паташон. — Пуховик?

— Гортекс на тонкий свитер.

— Худо, — повторил Пат.

— Спальник? — спросил Паташон.

— Не взял.

— Шапка?

— Каска только.

— Ну вы даете, москвичи! — укоризненно сказал Пат.

— А чо «москвичи»? Причем тут «москвичи»? — огрызнулся Шевелев. — Сам видишь, что с погодой. Днем-то было, как в Крыму.

— Связь есть? — спросил Паташон.

— Я сказал, чтоб он батарею берег. Связь каждый час.

— Ладно. Если что понадобится — приходи, — сказал Пат.

Кемеровчане выбрались из палатки.

— Спасибо, ребята, — сказал им вслед Шевелев.

— Да хули «спасибо», — отозвался снаружи Паташон. — Если б могли помочь как-то… Молись, москвич. Утром не спустится — выходим на спасработы.

— Совсем нельзя помочь в такой ситуации? — спросил Бравик.

— Ночью нельзя. Разве что — волшебник в голубом вертолете… Мужик правильно сказал: молись. Я всю ночь молился.

Пронизывающий ледяной ветер выл, натягивая шнуры. Гаривас закрепился на трех шлямбурах, но ветер полоскал его, как полотенце. Гаривас поднял и затянул капюшон, лицо обвязал платком, кисти спрятал в рукава. Он висел на шлямбурах, вокруг было черно, сек снег.

— Да, это не семитысячник, — сказал Шевелев. — Но люди и ниже гибнут. В лагере ночью было до минус десяти. Значит, на стене — под минус двадцать. Да с ветерком.

Шевелев посмотрел на светящийся циферблат, взял рацию.

— Вова, какие твои дела? Прием.

— Греюсь… — прохрипел Гаривас. — Все нормально. Прием.

— Двигайся, насколько можно. Все время двигайся. Прием.

— Давай, учи меня, учи… Ты только не вздумай за мной пойти. Прием.

— Кемеровчане приходили. Как начнет светать — будем к тебе подниматься. Прием.

— Там видно будет. До связи.

— Он там провисел почти десять часов. Страшное дело. Я его вызывал в три часа ночи — он не ответил. Потом сказал, что боялся не удержать рацию. Тяжко ему пришлось. Я как-то ночевал на шести тысячах, но у меня были горелка и пуховик. До рассвета я не утерпел, еще затемно пошел к подножью. Кемеровчан не стал звать. Я знал, что они и так подтянутся, когда рассветет. Думал: как что-то видно станет, начну подъем, пойду по его крюкам.

В утренних сумерках Шевелев подошел к подножью. Вдруг он услышал тихий скрежет, стук металла о камень, звяканье. По склону, шатаясь, полушел-полувалился Гаривас. Шевелев подхватил его, стащил с плеч рюкзак, бросил на камни.

— Пошли, пошли, быстренько, быстренько… — говорил Шевелев, сводя Гариваса вниз. — Все бросаем… Я потом поднесу…

Он уложил Гариваса в палатку, стащил ботинки, переодел в сухое. У Гариваса стучали зубы, тряслись руки. Шевелев свитером растер Гаривасу кисти, натянул на его ноги вязаные носки, налил в крышку термоса чай, добавив туда коньяка. Гаривас глотнул, закашлялся. Шевелев вынул из аптечки тюбик солкосерила, намазал Гаривасу нос, губы и виски, помог залезть в спальник. Гаривас, вздрагивая, съежился в мешке, что-то бормотал, всхлипывал, стучал зубами. Шевелев вылез из палатки, развел горелку, заварил свежий чай. Послышались шаги, по тропинке подошли Пат, Паташон и еще двое — все в пуховиках и со снарягой.