Сестра моя, как ты намучилась,

таща авоськи с морковью!..

Метромост над тобой грохочет

как чугунный топот Петра.

А рядом — за стенкой, за Истрою, за Москвою —

страна живет, как сестра.

Сестра твоя по страданию,

по божеству родства,

по терпеливой тайне —

бескрайняя твоя сестра…

Сестра моя, не заболела?

Сестра моя, поспала бы…

В зимние вечера

над шитьем сутулятся

две русых настольных лампы.

Одна из них — моя сестра.

Два дворца в Ликани

Здесь князь пьянел от фортепьяно.

Поныне вспоминает сад

и замок в накладных румянах

его романа аромат.

Он пренебрег державным саном

во имя женщины простой.

Он рядом ей построил замок

над все смывающей Курой.

В халатах красных и ковровых

они прощались на заре.

И призрак сломанной короны

горел над ними на горе.

За это царь его чихвостил.

И останавливался бал.

И очарованный Чайковский

на подоконнике играл.

И попадаем мы невольно,

идя из дома во дворец,

в волшебно-силовое поле

меж красных каменных сердец.

Пред этой силою влюбленной,

что выше власти и молвы,

за неимением короны

снимаю кепку с головы.

Пропорции

Все на свете русские бревна,

что на избы венцовые шли,

были по три сажени —

ровно миллионная доля Земли.

Непонятно, чего это ради

мужик в Вологде и Твери

чуял сердцем мильонную радиуса

необъятно всеобщей Земли?

И кремлевский собор Благовещенья

и жемчужина на Нерли

сохраняли — мужчина и женщина —

две мильонные доли Земли.

И как брат их березовых родин,

гениален на тот же размер,

Парфенона дорический ордер

в высоту шесть саженей имел.

Научились бы, умиленно —

пасторальные кустари,

соразмерности с миллионной

человечески общей Земли!

Ломоносовскому проспекту

не для моды ведь зодчий Москвы

те шестьсот тридцать семь сантиметров

дал как модуль красы и любви.

Дай, судьба, мне нелегкую долю —

испытанья любые пошли —

болью быть и мильонною долей

и моей и всеобщей Земли.

Щенок по имени Авось

После показа оперы «Юнона» и «Авось» в театре Эспас Карден парижане подарили нашим актерам щенка с кличкой Авось.

Как ты живешь, Авоська,

без сосен без савойских?

Московская француженка,

мадемуазель Авось.

Потешно вдоль Манежа

бежит щенок надежды.

Как кожаная кнопка

блестит потертый нос.

Нажмете вы на кнопку —

и вы у Сены знобкой,

а может, дальше — в небе,

где Гончий Пес?..

Когда ж вы не без фальши —

останетесь без пальца.

Авось, не потеряйся!

«Авось, — зову, — Авось!»

Авось, тебя лечили

от злостной пневмонии.

Горел в снегах простуженный

сухой горячий нос.

«Авось!» — зовут актеры,

«Авось!» — визжат вахтеры,

и тормозят шоферы

автобусных колес.

В собачьих магазинах

есть вкусные резины —

пропитанная мясом

искусственная кость.

И всюду тумбы те же —

у Лувра и Манежа —

и можно писать вкось.

Люблю пожар Парижа!

И в зелени, как рыжики,

ампиры обрусевшие

особняков в Москве!

И модница Парижа

мигнет, примерив пыжик.

Авось не зря построил

Манеж Бове.

Авось все образуется.

Исчезнут все абсурдности.

Хоть палец Апокалипсис

над кнопкою занес…

Но все небезутешно,

покуда вдоль Манежа

как кнопочка надежды

бежит потертый нос.

Редкие кражи

Обнаглели духовные громилы!

На фургон с Цветаевой совершен налет.

Дали кляп шоферу —

чтоб не декламировал.

Драгоценным рифмам настает черед.