красный с белым свитер горит широко,

как узор нарышкинского барокко…

Но не так все просто под оболочкою.

В автокатастрофе потеряв жену,

он теперь пытается одевать по-блоковски —

как жену — страну…

Обожаю Волгу возле Камышина.

Реки — мысль природы, не прервите мысль,

ход непостижимой пока промышленности,

производящей загадку — жизнь…

Рад, что повстречал вас,

мыслящий промышленник.

Вы и отдыхаете под стать трудам.

Вы сейчас несетесь на водных лыжах,

словно пахарь, реющий по водам.

Водяные

Р. Щедрину

Мы — животные!

Твое имя людское сотру.

Лыжи водные

распрямляют нас на ветру.

Чтоб свобода нас распрямила

на лету —

словно рвешь лошадиную силу

на Аничковом мосту.

Одиночество —

вся надежда на позвоночники.

Не сорваться бы.

Мы — животные цивилизации.

А змеиному телу подруги,

приподнявшейся на руке,

мы, наверное, кажемся плугом,

накренившимся вдалеке.

Берег. Женщина-невеличка.

Счастье — вот оно!

И в боксерских перчатках спички —

мы — животные.

Тренированные на водных,

на земных,

мы осваиваемся свободно

на воздушных и на иных.

Человекообразные суки

нас облают в этой связи,

человекообразные духи

нам прокладывают стези.

Голова на усах фекальных

выплывает из глубины.

Что же держит нас вертикально?

Тяга женщины и страны,

где, каким-то чудом сохранны,

запрокинутые назад,

ухватясь за свои телеграммы,

покосившись, столбы летят.

И когда душа моя по небу

взмоет вовремя —

что ей в это мгновенье вспомнится?

Лыжи вольные!

Зомби забвенья

Я проснулся от взгляда. Это было у Лобни.

За окошком стояла зомби.

И какая-то потусторонняя сила

внутрь форточку отворила.

Моя зомби забвенья, ты стояла в ознобе,

по колено в прощенье,

по колено в сугробе,

потеряв одну туфлю,

сжав другую, как бомбу,—

моя зомби,

программу забывшая зомби!

Забинтованный палец с проступившей зеленкой

теребил кончик елочки,

как приспущенный зонтик.

Взгляд ее был отдельным.

Он стоял с нею рядом,

заползал в сновиденье.

Все меж мною и садом

было недоуменно-вопрошающим взглядом

уголовного взлома и душевного слома,

смилуйся,

распрограммируйся, зомби!

Я открыл ей окошко. Вся дрожит, но не входит.

Урезонить паломниц

в мое хобби не входит.

Я захлопнул окошко.

Я крикнул ей в злобе:

«Разблокируйся, зомби!»

Ты живешь как под кайфом,

машинальная зомби,

спишь, встаешь, пробегаешь метро катакомбы,

в толпах зомби,

уткнувшихся в «Сына и Домби»,

учишь курсы на тумбе —

скорее диплом бы! —

смилуйся, распрограммируйся, зомби!

Я твой мастер. Брось фронду. Утри свои сопли.

Кто замкнул твое ухо серьгою, как пломбой?

«Разблокируйся, зомби!»

Я был хамом, не более.

Но какая-то потусторонняя воля

меня бросила в черное снежное поле…

Мы летели с тобой по Тамбовам и Обнинскам,

зомби оба,

и ночами во сне ты кричала не маму:

«Я забыла программу, я забыла программу!..»

И внизу повторяла городов панорама:

«Я забыла программу, я забыла программу…»

И несущая нас непонятная сила

повторяла:

«Забыла, я что-то забыла…» —

по дорогам земным, и небесным, и неким —

мы забыли программу, внушенную небом.

Смилуйся, распрограммируйся, зомби!

Смилуйся, распрограммируйся, поле!

Распрограммируйся, серое солнце,

в мир, что задумывался любовью.

Смилуйся, распрограммируйся, Время,

чем ты была, если я разумею, жизнь,

позабывшая код заповедный,

зомби забвенья.

Распрограммируйся, туфля-подснежник!