– Нет, не смогла бы, – ответила на его мысли мать-лисица, наливая чай в полупрозрачную пиалу с зернистыми просветами. – Это не просто шар. Здесь собрана вся энергия всех лис нашей семьи. Всякий раз мы пополняем звёздный шар той энергией, что нам удаётся добыть. Когда мы слабеем, подпитываемся от него, когда мы болеем, он нас лечит, когда мы стареем, он делает нас моложе. Считается, что смертный не может его увидеть, не может найти его, а тем более взять в руки. Как и говорила Хоахчин, ты отмечен какой-то неведомой печатью.

– Глупости, у меня просто светлая кожа, – попытался пошутить Марко. Но мать-лиса вдруг придвинулась вплотную к нему и заглянула сквозь зрачки куда-то в подвалы и тайники самой сердцевины Марка.

– Ты пытаешься опровергнуть очевидные вещи, – очень серьёзно сказала она.

– Ты сказала, что здесь энергия лис твоей семьи, а есть и другие семьи? – быстро сказал Марко, отводя глаза.

– Конечно. Например, недалеко от Удан-пай, к юго-западу от начала каменных столбов, живёт мать-лисица, которой больше шести тысяч лет. Я думаю, она самая старая из нас. Она живёт затворницей, последний раз я видела её ещё в детстве. Есть и другие. Но обычно мы бережём свою охотничью территорию и не заглядываемся на чужой каравай.

Она поднесла ему пиалу, потом бросила испытующий взгляд на его лицо, прочла что-то и, усмехнувшись, отпила из чашки первой:

– Так лучше? – в её насмешливости сквозило абсолютное превосходство, но почему-то Марка это ничуть не обижало. Что-то особенное крылось в обертонах её голоса, сочетавшего властность с нежностью.

– Спасибо, – ответил он, делая глоток горьковатого настоя.

– Видишь ли… Перед тем как войска Хубилая вторглись в империю Сун, разрушив её, мы переживали нелучшие времена. На нас вели охоту последние лет триста, и, надо сказать, довольно успешно. Охотничьи угодья моей семьи сократились более чем в пятнадцать раз. Нас лишили самых жирных кусков пирога. Сначала нас изгнали из императорского дворца, потом даже заполучить в клиенты обычного губернатора какой-нибудь захудалой провинции стало проблемой. Для нас настали времена, когда, охмурив какого-нибудь деревенского сюцая, мы уже считали это большой удачей. Последние лет пятьдесят перед приходом Хубилая стали голодной полосой. Чёрной полосой, – она сощурилась, словно бы съела что-то горькое, – но Великий хан сделал нам царский подарок! Опасаясь, что даосы будут подпитывать семена измены, он отлучил даосских советников от большинства управителей. Как только он сменил катайских ванов на мунгал, поставив им в советники кого попало, мы поняли, что это наш шанс, – не удержалась мать-лиса от торжествующей и слегка презрительной усмешки. – Пока матушка Хоахчин сидела в своей Степи и не видела ничего, кроме жёлтой полоски тощей земли и синей полосы негостеприимного неба над нею, её властолюбие имело понятные границы. Но когда пала Сун… Когда Великий хан взял дворец в Тайду… Ты только представь: на неё обрушилась вся роскошь Поднебесной! На неё, которая кусок вяленого мяса считала лакомством!

– Неужели всё так просто.. – пробормотал Марко.

– Тхе! – презрительно фыркнула мать-лиса. – Сложно бывает только в дворцовых романах, знаешь эти толстенные многотомные книги в расписных обложках из лаковых досок? Вот-вот. Драко-о-оны, летающие во-о-оины… Вы, люди, почему-то думаете, что, овладев какой-то магией, существо внезапно становится… м-м-м… как бы это поточнее выразиться… святым. Да ничего подобного. Вот чай. Если мы бросим в него ложку мёда, он станет сладким. Если мы капнем в него молока, как это делают ваши мунгальские варвары, он станет белым. Но от этого он вовсе не перестаёт быть чаем. Допустим, ты овладел каким-то магическим ремеслом, например, научился бегом покрывать за два дня три тысячи ли. Разве твои человеческие слабости от этого куда-то делись? Твоя ревность куда-то делась? Нет. Твой гнев куда-то делся? Конечно, нет. Да, ты стал в чём-то сильнее, но внутри-то ты остался тем же.

– Скажи, вы – могучие колдуньи-лисы, например, можете влюбляться в своих жертв? – недоверчиво спросил Марко.

– Разумеется. И в этом большая беда для нас. Когда ты совокупляешься с лисой, она вовсе не бесчувственная кукла. Она тоже испытывает удовольствие. В конечном итоге, невозможно вырастить из девочки лисичку, если в ней нет соответствующей страсти. Но иногда мы влюбляемся. И хорошо, если эта глупая любовь проходит. А если нет… – мать-лиса задумалась, уйдя в себя. Марко сделал большой глоток, протянул ей пиалу приглашающим жестом и спросил:

– Ну, а если нет? То что?

– Она сгорает. Либо люди узнают, кто она такая, и убивают её от страха, либо звёздный огонь сжигает её дотла. Она перестаёт контролировать свои чувства, и от неё остаётся лишь горстка пепла. Хотя, как правило, до этого не доходит. Если мы чувствуем угрозу для нашей семьи, если есть опасность, что люди поймут, кто мы на самом деле, и найдут наше гнездо из-за какой-то влюблённой дуры, мы её убиваем. Не дожидаясь, пока она приведёт к нам толпу лучников с пылающими стрелами и сворой собак.

– Значит, вы договорились с Хоахчин?

– Это было очень просто. Мы дали ей молодость и дополнительную власть в обмен на защиту. Мы давали ей настои, целебные пилюли, советы. А она дала нам кров прямо во дворце, в своих палатах, закрытых от посторонних глаз, и иногда присылала нам девочек на обучение.

– Девочек?

– Лисичками не только рождаются. Моя мать тоже была лисой, но это скорее исключение, чем правило. Лисичками часто становятся после долгого обучения. Конечно, нужно иметь предрасположенность и талант… Нас не очень много. Нам всегда нужны свежие силы, чтобы семья сохраняла влияние, крепла, росла. Не думай, что найти красивую девочку с соответствующими задатками так просто. Но у Хоахчин огромная власть. С такой властью присылать нам новых маленьких щеняток раз в два-три месяца не так и сложно.

Только сейчас тяжёлый всепронизывающий огонь, исходящий от звёздного шара, начал отпускать Марка настолько, что он смог оторвать глаза от своей собеседницы и оглядеться.

Тёмный, озаряемый только светом магического шара павильон уходил в темноту длинным коридором. Стены, задрапированные старинными шёлковыми панно с мутными, нечитаемыми в сумерках изображениями, резные колонны – всё пропиталось сладким мускусным запахом настолько, что казалось грязным, точнее, источающим какую-то смолу, что-то липкое, вяжущее, опасное. Спёртый воздух лежал полупрозрачным неподвижным пластом, сгустившись до состояния клея, в котором вязло дыхание, замирали мысли, увядало любое движение. Сама атмосфера здесь шелестела в ухо «приляг, отдохни», и хотелось немедленно свернуться как зародыш в матке, свернуться креветкой, крохотной розовой спиралькой угнездиться посереди этого ласкового душного марева.